Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

бедной семье из Сванси, и один шесть лет зарабатывал другому на обучение. Поздно начав карьеру, Харрис быстро продвинулся до профессора анатомии в Кембридже. Идеализм и простое происхождение выделяли его среди других преподавателей, и себя я считал похожим на него. Разумеется, собственное детство в привилегированной обстановке начисто стерлось из моей памяти.

Чтобы ввести нас в профессию, Харрис коснулся истории медицины от Везалия и Галена, подчеркнул, что она начиналась как ремесло и низко ценилась в обществе вплоть до нынешнего века. Только недавно, отвечая эмоциональным потребностям пациентов, статус медика повысился до уровня более древних дисциплин, причем, как предупредил Харрис, еще на нашем веку этот статус может рухнуть. Мне вспомнилось, что в Китае врачу платят, только пока пациент в добром здравии. На время болезни оплата прекращается и возобновляется только после прекращения лечения.

В заключение Харрис выделил анатомию как фундамент медицины и предупредил, что некоторые из нас не выдержат долгих часов в анатомическом театре. Те, у кого зрелище трупа вызовет непреодолимое отвращение, должны обратиться к нему в частном порядке – их переведут на другую специальность.

Многие ли обращались? На моем курсе – никто. Я вспоминаю внезапно наступившую тишину и неловкие шутки при первом визите в зал для вскрытий, похожий одновременно на ночной клуб и на бойню с потолком из матового стекла. Около двадцати трупов, лицом вверх, ожидали нас на столах. Пропитанная формалином кожа цветом напоминала старую слоновую кость. Примечательнее всего в трупах был этот сочный оттенок кожи, словно характер каждого самоуверенно проступил на поверхности тел. В резком свете выделялось каждое пятнышко: родинки и шрамы от операций, бородавки и поблекшие татуировки. Сразу бросились в глазах ампутированные пальцы ноги и лишняя пара сосков на груди трупа, сложенного как призовой борец. Каждое тело было атласом, на котором вычерчен жизненный путь.

Я занял место у назначенного мне стеклянного стола, разложил руководство по вскрытию и инструменты. За это время поймал несколько любопытных взглядов – мой труп, единственный среди всех, был женщиной. Для вскрытия человеческое тело разделялось на четыре части: грудь и живот, голова и шея, руки и ноги. Каждая занимала у команды из двух студентов один семестр. На медицинском факультете я не знал никого, кто стал бы моим напарником, кроме Пегги Гарднер, учившейся на последнем курсе – и решил выбирать наугад. Просматривая список номеров, я заметил обозначение 17F и не задумываясь вписал рядом свое имя.

И, разумеется, очутился перед лысой плечистой женщиной, умершей под конец средних лет. Над ее выбритыми бровями, губой и лобком поднимались тонкие светлые волоски, а лицо было решительным, как у школьной директрисы или старшей медсестры в больнице. В целом ее трудно было отличить от мужских трупов: жировые ткани груди расплылись по грудной клетке, а у мужчин гениталии съеживались и скрывались в паху. И все равно она привлекала взгляды. Большинство студентов провели годы войны в интернатах, вдали от разбомбленных городов, и, возможно, никогда не видели обнаженных тел, тем более – тел зрелых женщин.

Одна только Пегги Гарднер, войдя в зал и увидев, как я работаю с напарником, тридцатилетним дантистом из Нигерии, изучавшим анатомию, осталась невозмутимой.

– У вас будет намного больше работы, – укоризненно заметила она. – Чтобы добраться до фасции[66], придется срезать жир.

– Так выпало… – И я добавил смущенно: – Мне почему-то досталась Королева Ночи.

– Чушь! И что за легкомыслие, Джейми? Все стараешься выделиться… Совсем не изменился со времен Лунхуа.

– Пегги, это прямо смертный приговор.

Я, может быть, и не изменился, а вот Пегги преобразилась из узкоплечей шестнадцатилетней девчонки, отплывшей со мной на «Арраве». Я еще помнил, как она начинала подражать манерам вдовы Дуайт. Первые годы Пегги в Англии прошли вдали от мужчин. За ее изящной походкой я различал самоуверенных старых ханжей – учительниц ее брайтонского интерната. Стильная, но застегнутая на все пуговицы, Пегги проплывала сквозь толпу заигрывавших с ней молодых демонстраторов.

Впрочем, для Пегги, кажется, Англия стала домом, а для меня была транзитной зоной между прошлой жизнью в Китае и будущим, которое никак не желало наступить. Я был заброшен в тесную серую страну, где солнце редко показывается над крышами, в лабиринт классов и каст, непрерывно разраставшийся изнутри. Если судить по разговорам англичан, они победили в войне, но вели себя как побежденные. За школьные годы я успел понять, насколько чужой здесь: другие мальчики не обижали меня, но сторонились, словно чувствовали некую угрозу. Я только и думал о возвращении в Шанхай, но когда в 1949-м власть взял Мао Дзэдун, этот путь бегства для меня закрылся.

Едва попав в Кембридж, я пригласил Пегги к себе, в комнату Королевского колледжа, выходившую окнами на часовню, где вечно гремел орган. Безудержно радуясь встрече, я смотрел, как она обходит комнату, качает головой перед репродукциями Магритта и Дали на каминной полке, над романами Камю и Бориса Виана. Мне вспоминался детский барак Лунхуа, где она подробно, в двенадцать шагов объясняла мне, как пришить пуговицу к рубашке. Благоразумное ведение хозяйства способно было обуздать любых демонов, даже демона голода.

– Зачем ты это читаешь? Ты же не собираешься в Сорбонну? Здесь о них и не слышали.

– Пегги, в Кембридже ни о чем не слышали. У членов совета на уме только треклятые мадригалы, да еще как бы попасть в Мозговой трест[67]. Это одна сплошная псевдоготика с тысячами велосипедов в придачу.

– Не готика и не фальшивая. – Пегги перевернула лежавшие на каминной полке романы лицом вниз. Она явно беспокоилась за меня. – Когда Королевская часовня строилась, она была новшеством, не в пример нынешнему Корбюзье, и выглядела невероятно дикой и странной. А если вспомнить о Кавендишской, так именно там Резерфорд расщепил атом.

– Тебя послушать – прямо хижина Энн Хатауэй[68]. Я видел Фостера – он вчера бежал рысцой на вечеринку у провоста. Ветхий старичок с грустным взглядом, похож на разочарованного педофила.

– Поздравляю, – одобрительно кивнула Пегги, – ты наконец увидел подлинный Королевский колледж. Он не гладил тебя по коленке?

– Я этого ждал, но не дождался. Подлинного Королевского здесь хватает. Если прислушаться, услышишь, как всхлипывают маленькие хористы. Не зря же там целый день играет орган.

– Просто ты для него слишком взрослый. Тебе больше подходят медсестры из Адденбрука. Они тебя совсем испортят… смелыми разговорами о психоанализе.

– О психоанализе! Если я о нем и говорил, так только сам с собой. Здесь в нем видят неуклюжую центральноевропейскую шутку. – За окном остановились, разглядывая часовню, американские туристы. – Вчера я видел на стоянке кафедры психологии «шевроле» – должно быть, единственный в Европе. Боже мой, сразу вспомнил Шанхай и американцев!