Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

цель исследования – определить психологический профиль студентов, готовых стать добровольцами в медицинских экспериментах. Научные работники всегда полагали, что завербованные добровольцы представляют собой типичный срез студенческой популяции.

– А это не так. Ричард говорит, отзываются только агрессивные экстраверты или невротичные интроверты.

– А нормальные?

– Не приходят. Напиваются или валяют дурака на речке.

– Зовите профессора Харриса… – Мы с ней лежали в постели, и я шарил рукой под одеялом. – А я кто такой получаюсь?

Мириам втиснула мне голову в подушку и смахнула волосы со лба.

– Ты, Джим, военный преступник.

– Что?

– Если судить по образу мыслей. Мы с Ричардом тебя обсуждали.

– Еще один фиктивный тест…

– Слушай, если не считать войну, ты вел себя как обычный ребенок-шизофреник. У одного пациента Ричарда был сын-шизофреник. Он двадцать лет тихо пытался покончить с собой. Ничего другого ему не хотелось.

– И чем кончилось?

– Не помню. Ты, во всяком случае, еще поживешь. В ближайшие три недели ты мне нужен. – Она приподнялась на локте, опустила правую грудь мне на щеку и стала ногтем обводить сосок. – Скажи, это странно – вскрывать женщину? Ты говорил, она там одна.

– Тише! Она – королева ночи.

– Знаю, она самая опасная моя соперница. Вообрази, что ты вскрываешь меня. С чего бы начал?

Я с улыбкой повернулся к ней лицом, отбросил смятые простыни, чтобы тепло камина коснулось ее широких бедер и грудной клетки.

– Не знаю. Вскрытие – это своего рода эротическая экспертиза. Можно бы начать с шейного треугольника, только пришлось бы вывернуть тебе шею… – я поцеловал родинку под ее подбородком, ощутил вкус духов ее матери. – Или с резекции носа – ты получилась бы немножко курносенькой. – Я пробрался языком ей в ноздрю, пахнущую увядшей лавандой, и Мириам прыснула от смеха. – Что касается маммопластики для увеличения груди, она в твоем случае не нужна. – Я прошелся губами от мускусной впадинки подмышки до полной груди с тяжелым соском. Под белой кожей просвечивали вены – гадюки, готовые ужалить принцессу. Я попробовал на вкус кожу груди, принюхался к запаху желез, обвел языком твердую пуговку соска и двинулся вниз, к животу. – Пупок у тебя пахнет устрицами.

– Погоди, живот ты еще не вскрывал.

– Мне не понадобятся инструменты, кроме ломтика лимона.

– Вот чему вас учат на кафедре? Мать всегда советовала остерегаться неумелых докторов!

Я обнял ее, прижался губами к соску. До Мириам я занимался любовью только с китаянками, подружками Дэвида Хантера в Шанхае, с немолодой хозяйкой маленькой лондонской гостиницы, в которой мы жили с матерью после возвращения с Дальнего Востока, и с ее дочерью, да еще с кембриджскими проститутками, которые принимали меня за американского солдата, притворяющегося студентом – весьма проницательная догадка, учитывая обстоятельства. Секс с Мириам впервые принес мне предчувствие будущего. Я надеялся, что мы с ней будем любить друг друга еще много раз, что где-то в запертых складах сердца кроются неограниченные запасы тепла.

Пальцы Мириам ущипнули мне грудь, прищемив грудину. Она пробежалась по животу, изящно обогнув пуп, и, вскрикнув, зажала мою мошонку «рачьей клешней». Рассмеявшись, я положил себе на бедра ее ногу. Мириам оседлала меня, зажав пенис между половыми губами и дразня меня прикосновением. Я вошел в ее вагину – я сейчас с радостью вскрыл бы ее, так сильно она была мне нужна. Представился странный секс между одержимым хирургом и живой женщиной в пустом анатомическом театре зловещей клиники, каких хватало на окраинах Кембриджа. Я целовал бы плевру ее легких, водил языком по бронхам, прижимался бы лицом к влажной сердечной оболочке, пульсирующей под губами…

– Джим… – Мириам задержала палец на кончике моего носа, – о чем ты думаешь?

– Это, наверно, противозаконно…

– Так перестань!

Я крепко обнимал ее, забыв зал для вскрытий и трупы, забыв атомные бомбардировщики и голые ноябрьские поля.

* * *

Вскоре после того Мириам вернулась к друзьям из Тринити и в лабораторию Ричарда Сазерленда. Ее пугали мои упорные визиты на американские базы. Она видела, что я увяз в прошлом и не слишком стараюсь освободиться. Еще Мириам сознавала, что я во власти женщины, чье тело изучил более интимно, чем ее. Она беспокоилась обо мне, пыталась разговорить, добивалась рассказов о Шанхае и о войне и даже пробралась в прозекторскую, чтобы лицом к лицу встретиться с соперницей. Но я слишком берег Мириам, чтобы подставить ее своему прошлому.

Итак, она мудро и по-доброму поцеловала меня у каминной полки, аккуратно повернув сюрреалистов лицом к стене, и дружески помахав, закрыла за собой дверь моей комнаты.

Мне жаль было ее отпускать, но Мириам не ошиблась: между ней и мертвой женщиной-врачом шел странный поединок, и эта дуэль понемногу заполняла всю мою кембриджскую жизнь. Я чувствовал, что матовые глаза молчащей женщины воссоединяют меня с Шанхаем, который я оставил позади, но носил в себе как неотвязный сон. В голове у меня маячили Бунд и Нанкин-роуд. За окном анатомической библиотеки, выходящим на плоскую равнину с американскими авиабазами и сияющим призраком Третьей мировой, я видел заброшенные рисовые поля Лунхуа. Железнодорожные пути, возвращавшие меня в Кембридж после выходных в Лондоне, казалось, приведут к полустанку, где до сих пор ждут японские солдаты.

Женщина-врач на анатомическом столе молча отождествляла себя со всеми жертвами войны в Китае и с молодым китайским клерком, убитым у телефонного столба на моих глазах. Рассекая, исследуя изнутри ее тело, я приближался к некой скрытой истине, о которой ни с кем не мог заговорить после отплытия на «Арраве» из Шанхая. Мясные трюмы рефрижератора несли в Англию тайный груз. Я слишком скоро оставил Шанхай, забрав оттуда неразрешимые проблемы, а истощенная войной, занятая собой Англия никак не могла помочь мне от них отделаться.

Британцы пережили свою войну: конфликт с четкими военными и политическими целями, совсем не похожий на то, что было в Китае. Они справлялись с мучительными воспоминаниями и понизившимся статусом тем же способом, что взрослые в Лунхуа. Над руинами разбомбленных улиц, над рухнувшей надеждой на лучший мир они водрузили мифологию лозунгов, парад патриотических знамен, навек запечатавший прошлое от взыскательного взгляда.

Даже бывшие военные, участники настоящих боев, с которыми я встречался в лондонских барах, казалось, пережили другую войну – кровавый спектакль, не слишком далекий от «Побудки», в постановке которой – подумать только! – участвовали двое из моих новых знакомых. Мы в Шанхае с 1937-го и до взрыва атомной бомбы были не воюющей стороной и не жертвами, а подневольными зрителями казни. Те, кого притянуло слишком близко, коснулись крови на орудиях.

Я пробовал зажмуриться, задремать в тесной квартире пьяниц-демонстраторов, но прошлое не отступало. Трупы все больше и больше напоминали мне оторванные конечности, которые я видел на авеню