Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

разгонял воздушный поток в моем сознании задолго до того, как я выводил «Гарвард» с аэродромного перрона. На летном поле Муз-Джо лежал снег, он выкрасил в цвет свежего белья ветроуказатели и решетки посадочных огней. Небо же было голубым, по-летнему ярким и прозрачным, его подсвечивали ледяные кристаллы в верхних слоях атмосферы. Летная погода, о которой мы, курсанты, так мечтали, скучая над затрепанными журналами в кают-компании.

Полеты пришлось прервать на четыре дня из-за саскачеванских туманов, но сегодня все «Гарварды» в рабочем состоянии выстроились на перроне базы НАТО. Техники обходили ряд самолетов с аккумуляторами на тележках. С башни мигал зеленый огонек, и первые самолеты уже выруливали на взлетную дорожку. Когда очередной двигатель, прокашлявшись, оживал, на общий гул накладывались новые слои – рев выхлопной струи и воздухозаборов. Окна офицерской столовой и курсантских казарм дрожали от шума винтов.

Техники подвели свою тележку под мое правое крыло. Одетые как полярники – в ветровках, защитных очках, в наушниках, – они подключили провод к стартеру мотора. Я завершил предвзлетную проверку, махнул им из-под колпака и нажал стертую латунную кнопку зажигания.

Тяжелый мотор фыркнул и вздрогнул, цилиндры прочищали сопла, на лобовое стекло с винта соскользнул слой рыхлого льда. Лопасти неуверенно провернулись. Я открыл дроссель, увеличив подачу топлива на карбюраторы, и почувствовал, как ремни тянут меня за плечи. Цилиндры заработали дружно, струя воздуха сбросила слой льда с колпака кабины, ударилась в желтые крылья и хвостовое оперение. Колонка управления у моих коленей задрожала. Органный гул наполнил кабину и накрыл ледяную пустыню Саскачевана, выгнав из головы все лишнее. Ожидая, пока отсоединят аккумулятор, я думал о задержавшемся письме от Мириам, о пьяной ссоре в баре отеля «Ирокез» в Муз-Джо, о наряде вне очереди на уборку ангара и о пятидесяти долларах, которые должен был Дэвиду Хантеру за то, что сорвал вторую передачу его «олдсмобиля». Но едва мотор ожил и я толкнул педаль тормоза «Гарварда», все это забылось.

Слева от меня выруливал с перрона капитан турецкой армии Хамид. Он морщился от запаха собственного дыхания в открытой маске, вспоминая не поддающуюся описанию яичницу с ветчиной на завтрак в столовой. Свой «Гарвард» он направлял тяжелой рукой, заставляя вилять вправо-влево, как глупую лошадь на плацу. А мне не мешали ни завтраки, ни зимние поля, в которых ничего не случалось. Сзади меня поторапливал пылкий француз – махал из-за стекла летной перчаткой. «Гарварды» взлетали один за другим и уходили вправо от аэродрома: самостоятельные курсанты, ученики с инструкторами на заднем сиденье – молодые летчики НАТО готовились к еще более холодным полетам в тесных верхних эшелонах над равниной Северной Германии. Я, пройдя курс знакомства с реактивными самолетами, перевелся в бомбардировочную авиацию. Я видел себя не за рычагами управления устаревшего учебного самолета времен Второй мировой, а в стрелокрылом ядерном «Вулкане», несущем над болотистыми лесами Белоруссии кусочки солнца в бомбовом отсеке.

– Экипаж два девять девять один… – Канадский диспетчер прижался к стеклу башни, рассматривая меня в полевой бинокль. За мной, нацелив двигатели мне в затылок, ждали своей очереди другие «Гарварды».

– Башня Муз-Джо, это номер… – Меня прервал скрипучий треск. Как бы четко я ни выговаривал слова, как бы ни старался отделаться от английского выговора, сменив его на канадский акцент, диспетчеры канадской авиабазы нарочно искажали звук, сливая через интеркомы злость на учебную программу НАТО. Французские, норвежские и турецкие пилоты, несмотря на часы, отведенные на изучение английского, практически не понимали своих инструкторов. Третья мировая успеет начаться и закончиться, пока мы будем разбираться между собой в вавилонском смешении канадского неба.

Остановившись в начале полосы, я дождался окончательного сигнала диспетчерской и открыл дроссель на максимум. Освободившийся от тормозов «Гарвард» близоруким носорогом ринулся вперед, не пропустив ни единой трещины в разбитом асфальте. На полной мощности двигатель норовил сорваться с креплений – я все ждал, что старенький самолет развалится, не добежав до конца полосы. Но этот «Гарвард» обучил не одно поколение американских летчиков. Я подал рычаг вперед, поднимая хвост. На семидесяти узлах отвел его назад, и машина спокойно поднялась в воздух, опираясь широкими крыльями на восходящие потоки от нагретой взлетной полосы. Я поднялся на три тысячи метров, выровнялся и перевел мотор в крейсерский режим. Зимние поля южного Саскачевана, замерзшие озера и пустые дороги протянулись до горизонта. От Саскатуна необжитые пространства канадского севера простирались до края земли, освещенные только северным сиянием да полосами конденсата, оставленными в верхних слоях атмосферы военными самолетами. Здесь мощные радары НОРАД и оборонительная система русских рычали друг на друга, как заблудившиеся во льдах львы.

Немного распустив ремни, я вслушался в ровный шум мотора и осмотрел лежащую внизу белую землю. Официально мне полагалось отрабатывать развороты на вертикалях и штопоры, а потом проложить курс до Свифт-Каррент и вернуться в Муз-Джо, но я, как большинство начинающих пилотов, и не думал следовать инструкции. После вечера в «Ирокезе» я два дня мучился от похмелья и от воспалившегося укуса на плече. Резкий сброс тысячи футов высоты не пошел бы на пользу здоровью. Я поднимался в воздух, чтобы успокоиться, подумать о Мириам, отдохнуть и помечтать.

* * *

Авиация, о которой я грезил еще с Шанхая, привела меня в этот далекий поселок на западе Канады. Отучившись два года, я ушел из Кембриджа, вполне излечившись от желания стать врачом. Резерфорд Резерфордом, но университет был отрезан от нового мира американских бомбардировщиков, взлетавших с окрестных аэродромов и готовившихся к решающей глобальной войне. Берлинский «воздушный мост», война в Корее, новое вооружение Европы принадлежали миру, рождение которого я видел на рисовых полях в бассейне Янцзы. Доктор Элизабет Грант освободила меня от грез о мертвых, но всепланетная прозекторская скоро должна была пополниться целой армией убитых.

Я сидел с Мириам в кембриджских кинозалах и волей-неволей должен был смотреть хроники испытаний водородной бомбы. Гигантский взрыв на атолле Эниветок взволновал и очаровал меня. Мне пришлось сдерживать дрожь рук, чтобы не напугать Мириам. Мистические грибовидные облака, поднимавшиеся над тихоокеанскими атоллами, с которых «B-29» принесли в Нагасаки второй день Апокалипсиса, стали богатейшей пищей для психопатических фантазий, в которых не существовало запретов. Грезы об атомной войне навеки срослись для меня с шанхайскими воспоминаниями, в которых я ступал по белой пыли, засыпавшей авеню Эдуарда Седьмого, – ребенок в предчувствии будущего.

Работая копирайтером в лондонском рекламном агентстве, я постоянно думал о пионерах авиации – Лилиентале и братьях Райт, о Линдберге и даже о маленьком Минье, окончившем жизнь в нищете и ночевавшем в заброшенном ангаре под крылом своей любимой «Небесной блохи». Романтика и высота полета связывалась в моем сознании