Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

На встрече шанхайских друзей в отеле «Риджент-Палас» я впервые с 1946 года увиделся с Дэвидом Хантером. За семь лет он почти не изменился, глаза под светлой челкой все так же шарили по дверям и окнам, словно Дэвид только что сбежал из исправительного заведения. Поработав несколько лет у отца в Сити агентом по экспорту-импорту, он потом побывал инструктором по теннису, актером и даже послушником у иезуитов. Мы стали встречаться за обедами – нас влекло друг к другу общее чувство нерешенных в прошлом задач. Дэвид почти все время был пьян и в то же время педантично трезв. Он не мог разобраться в собственной жизни, но точно знал, куда следует направить мою.

Когда его лицо краснело от выпитого джина, я видел проступающие синяки.

– Психиатрия не для тебя, Джим, – откровенно говорил он, взмахом руки отвергая целую карьеру. – Ты бы потратил всю жизнь на психоанализ самого себя.

– Почему? Вряд ли там есть что анализировать.

– Не морочь мне голову, милый мой. Твои пациенты не выходили бы из приемной. – Дэвид устремил на меня тот же раздраженно-понимающий взгляд, которым иногда встречал меня Ричард Сазерленд, – словно надеялся на внезапное проникновение в глубины моей личности. – Вот скажи, ты до сих пор думаешь о Шанхае?

– Меньше, чем раньше. Его можно забыть – Шанхай-то нас забыл.

– Неуютная мысль. Странный город, но он нас держит. Все эти несчастные китайцы… Каково было в Кембридже?

– Я не успел разобраться. Замечательная лавка академических сувениров для американских студентов – за несколько долларов можно прикупить маленького чудака-профессора. Больше всего Кембридж подходит туристам и компаньонкам.

– Я прошел курс в летной школе. Зачем-то мне вздумалось опрыскивать посевы в Британской Гвиане. Любопытно, какие глупости приходят в голову. – Дэвид покачал головой, осуждая сам себя. – Когда мы с девушкой катались по Кему на плоскодонке, нам показалось, что в Кембридже недурно живется.

– У американцев там ядерные базы. На полосе самые современные самолеты с грузом водородных бомб, по проселкам разъезжают на «крайслерах» сержанты-квартирмейстеры: ищут фермы, где можно закупить индюшатину.

– Ядерные базы… ты, полагаю, много крутился вокруг них?

– Было дело. Это лучше, чем круглосуточно петь мадригалы или изображать из себя Руперта Брука.

– Как сказать. Видел бы ты Йель – впрочем, боюсь, мадригалы можно услышать и там. – Дэвид приподнял ладони и уставился на них, как на новое оружие. – Знаешь, нам бы надо завербоваться в американскую авиацию. Тебе пойдет американская летная форма, Джим, и разъезжать по Кембриджу в «крайслере» – тоже по тебе. Тебе же, в сущности, этого всегда и хотелось. Завалил бы всех девиц, которых еще не завалили мальчики в летной форме. Подумай, Джим!

– Я думаю, Дэвид. На самом деле, это чуть ли не первая свежая мысль за много лет.

– И не только девиц. – Дэвид придержал вилкой кусок мяса и обвел зал таким взглядом, словно хотел разогнуть все ножи и вилки в ресторане. Его возбужденную и уверенную улыбку я помнил по Шанхаю, когда Дэвид зазывал пугливую русскую барменшу в «Империал», где снимал квартирку у русского дантиста. Ему всегда удавалось спровоцировать молодую проститутку на применение силы. Секс на вкус Дэвида должен был по возможности походить на тот ужасный вечер в кордегардии с сержантом Нагатой и мистером Хиаши.

Карьера военного летчика была еще более прямой дорогой к желанному для него царству насилия. Наш с ним жизненный путь все еще определяли годы войны в Шанхае. Дэвид по-своему, осторожно и вдумчиво, мечтал о насилии, а я искал способ воссоздать то жемчужное сияние, которое видел над рисовыми полями у полустанка в Лунхуа. Американские базы под Кембриджем казались мне многообещающими в этом отношении.

На следующей неделе мы снова встретились и поговорили о том, что может дать карьера летчика. Я скучал над работой копирайтера, а на выходные в Кембридж ездил теперь реже, потому что Мириам принялась за диссертацию по истории искусств. Оставаясь мятежной шестиклассницей, она стала звездой первой величины среди студентов: шокировала парней-первокурсников мощным мотоциклом, играла в порнографической пьесе Аполлинера, запрещенной проктором, и тайком проводила мужчин в свою комнату в Гиртоне. Меня она встречала с радостью и всякий раз так хваталась за мои плечи, словно готова была сегодня же выйти замуж. Мириам ждала, пока я разберусь с войной и определюсь со своими желаниями.

Полеты на американских бомбардировщиках, готовившихся к ядерной атаке на Советский Союз, представлялись воплощением мечты, решающим вызовом, который позволит взглянуть в лицо самому себе. Однако посольство США неразумно отказалось дать нам рекомендацию на курсы пилотов. Дэвид был ошеломлен, когда вежливый, но усталый чиновник сообщил нам об отказе. Тот явно счел нас совершенно сумасшедшими и настойчиво посоветовал обратиться в королевскую авиацию.

– Не будет тебе «крайслера», Джим, а будет исцарапанный на грунтовках «моррис», – потрепал меня по плечу Дэвид. Мы уже подписали краткосрочный контракт и теперь стояли перед вербовочной конторой королевской авиации в Кингзуэй. – Но все же на Третьей мировой нам обеспечено место в первом ряду.

* * *

Нечего и говорить: он верно угадал истинную причину моего вступления в авиацию. Три месяца первичного обучения в Линкольншире, изучая основы метеорологии, отскребая непристойные надписи со стен ангаров и паля из пулемета на стрельбище, я не терял надежды свести воедино разрозненные элементы своей жизни. Я самым практическим образом готовился к Третьей мировой, уже начавшейся в Нагасаки и Хиросиме и получившей первые взносы в виде берлинского кризиса и корейской войны. Армагеддон моих грез должен был воплотиться где-нибудь в небе над Центральной Европой.

Сложилось так, что нас, едва оперившихся пилотов, послали не на передовую в Западную Германию, а чуть ли не в самый глухой уголок мира, на базу канадской авиации в Саскачеване, в Муз-Джо. Согласно договору НАТО, летчики европейских членов союза могли тренироваться в Канаде. Мы пересекли Атлантику на «Эмпресс оф Бритэйн» – довоенном лайнере канадского тихоокеанского флота с барочными залами кают-компаний. Мириам на мотоцикле приехала в Ливерпуль меня провожать и с восторгом любовалась золоченой мебелью и услужливыми стюардами – казалось, предстоящая война будет такой роскошной, что даже рядовые приедут на фронт в «роллс-ройсах». Обнимая меня на прощание, она явно не надеялась еще увидеться. Ливерпуль давно скрылся за горизонтом, а я все стоял у борта и махал ей.

Пережив Атлантику – субарктический регион встающей дыбом воды, разломанных льдов и прожорливых морских птиц, мы высадились в Монреале и приступили к приятному периоду аккомодации на воздушной базе Торонто. Нас месяц готовили к социальной и психологической ломке образа жизни, к переходу на вафли и индейку. Мы с Дэвидом с радостью приняли новшества. Даже бесконечные часы пропаганды и фильмы о венерических заболеваниях, внушавшие, что вся женская половина рода человеческого несет