Маска отца Димитрия - Лев Самойлович Самойлов

Да, Корытко решился. Листовка, в конце которой стояла подпись: «Президент духовного общества «Свидетели Иеговы» Натан Кнорр. Нью-Йорк — Бруклин», а внизу значилась совсем недавняя дата, раскрыла ему многое.

Вот они, зловещие слова. Он прочитал их только что собственными глазами и хорошо запомнил: «В странах социализма народ Иеговы обязан организоваться и действовать в конспирации. Демонская власть царит в этих странах, и бороться против нее нужно не только с помощью Библии...».

Вся иеговистская листовка была заполнена подобными призывами. Вражеские лозунги перемежались с грязной клеветой на Россию, на его Родину.

Было ясно — листовку написал враг. Значит, хранит и дает читать ее тоже враг, в обязанность которого входит вербовка новых членов подпольной секты. Об этом тоже прямо написано в листовке: «Усерднее сейте пшеницу, вяжите снопики».

Теперь Корытко понимал, что значит кличка его нового знакомого Афанасия. «Сноповязальщик»... Просто вербовщик, гадюка ползучая...

При мысли о том, что произошло сегодня, еще больше холодело сердце, еще страшнее казалось преступление, совершенное им — советским солдатом, нарушившим присягу. Но вместе с сознанием беды настойчиво, неодолимо созревало решение.

Самсон быстро оделся и снова вышел в коридор.

— Дневальный! Мне нужно срочно к майору Арсеньеву! — громко сказал он. В эту минуту Корытко позабыл о спавших товарищах, о строгой солдатской дисциплине.

— Ты что, рехнулся? — гневно зашептал дневальный. — Ночь ведь!.. Какая муха тебя укусила? Подавай ему замполита...

— Пойми... Мне надо срочно повидать майора.

— Утром повидаешь. Иди спать.

— Не могу... Не имею права...

На лице Самсона смятение, тревога, глаза лихорадочно блестят — и дневальный растерялся. После короткого колебания он молча кивнул головой и вызвал дежурного.

Путь, которым дежурный провожал Корытко к майору Арсеньеву, показался Самсону бесконечным. Они прошли весь военный городок, дошли до чистенького командирского домика и поднялись на второй этаж.

Дверь была приоткрыта. Майору уже доложили о предстоящем визите поздних гостей. А вот и сам хозяин. Он стоял в передней и зябко кутался в халат.

Когда дежурный собрался рапортовать, Арсеньев остановил его движением руки:

— Не надо. — И смущенно добавил: — Дочка спит, ей завтра к восьми в школу. Идите. Благодарю вас.

Дежурный ушел. Осторожно ступая, Самсон Корытко шагнул следом за командиром.

Маленькая, оклеенная светлыми обоями комната дышала уютом и покоем. В углу на письменном столе горела лампа, видимо, только что зажженная хозяином. Здесь же лежали открытая книга и толстая тетрадь. Диван, стоявший возле стены, был застелен и наспех покрыт темным одеялом.

Арсеньев прошел к столу и посмотрел на солдата, стоявшего на пороге комнаты.

— Что случилось, товарищ Корытко? Чем вы встревожены?

Встревожен... Точный взгляд у замполита. Самсон с шумом втянул в себя воздух и ответил деревянным, чужим голосом:

— Товарищ майор, виноват я... Присягу нарушил... Тайну военную разгласил...

И протянул руку с измятой листовкой «сноповязальщика» Афанасия.

КОСТРИЧНАЯ, ДОМ 10

В жизни человека бывают события, память о которых сохраняется на долгие годы.

Изморозью седины покрывается голова, паутинка морщин проступает возле глаз, а человек помнит, будто случилось вчера, а не двадцать, тридцать лет назад, что-то очень большое, непроходящее, незабываемое.

Ночной разговор с замполитом вошел в жизнь Самсона Корытко именно как такое событие. А ведь сказано было немного, да и слова майора казались обычными, простыми. И даже прощаясь, он ничего не обещал, только вновь повторил, что очень тяжелый проступок совершил Самсон — воин Советской Армии.

И все же на сердце было легче, когда возвращался Корытко в казарму.

Удивительное дело! Он не испытывал тревоги и боязни за свою дальнейшую судьбу. И это не было пассивным безразличием — будь, что будет — столь близким и знакомым за годы пребывания в секте пятидесятников; и не слепая вера в божескую помощь вселяла в Самсона спокойствие и надежду.

Нет! Проходя по безлюдному военному городку, следя за облаками на светлеющем предутреннем небе, Корытко ощущал, как и из его сердца уплывает, словно ночное облако, тяжелое, давящее чувство, не покидавшее, его почти всю жизнь.

...В трудах и учебе солдатской незаметно пролетело пять дней. За это время Самсона никуда не вызывали, никто «по делу» с ним не разговаривал. Зато изо дня в день дружный коллектив третьей роты с радостью и удивлением подмечал перемены, происходившие в Корытко.

Будто подменили парня. На занятиях Самсон внимательно слушал, старался не пропустить ни одного объяснения. А однажды даже обратился к Горбушину:

— Ты бы мне с карабином помог... Поотстал я малость.

Если бы в этом момент Самсон поднял голову и посмотрел на Кирилла, он увидел бы как посветлело лицо комсомольского секретаря, как радостно блеснули его глаза. Еще бы! Значит, прав Арсеньев. Значит, не зря боролись за парня. Вот они, первые результаты большого, трудного дела, к которому и он, Кирилл Горбушин, причастен.

— Ну что ж, помогу. Завтра начнем.

И все же иногда на Самсона нападала тоска. Примостившись на любимом месте возле окна, он вел с самим собой тревожный разговор. «Что-то будет? — сверлила тревожная мысль. — Не может быть, чтобы такое мимо прошло, не затронуло меня. Ведь я преступление совершил, расположение части выдал».

И вот в субботу вестовой из штаба вызвал рядового Корытко к командиру полка. Самсон шел, понурив голову. Ему казалось, что теперь уже никогда, ни сегодня, ни завтра, он не вернется обратно.

Первым, кого Корытко увидел, войдя в штаб, был майор Арсеньев. Замполит быстро подошел к солдату, ответил на приветствие и негромко посоветовал:

— Не волнуйтесь. Разговор предстоит серьезный, но вы обо всем расскажите откровенно, без утайки. Все будет хорошо. Понятно?

— Понятно, товарищ майор, — так же негромко ответил Самсон и неожиданно, совсем по-детски, спросил:

— А вы?..

Арсеньев понял его состояние. Улыбнувшись, он кивнул головой и шагнул к двери кабинета полковника Северцева.

Разговор действительно состоялся серьезный, без скидок. Самсону почти не задавали вопросов. Только вначале командир полка предупредил:

— Рядовой Корытко, имейте в виду, совершенный вами проступок отвратителен и подсуден. К тому же службу вы несете из рук вон плохо. Рассказывайте все. Я не поп, или как он у вас называется, но требую подробной, чистосердечной исповеди. От нее многое зависит.

Последние слова Северцева прозвучали не только как предостережение, но и как надежда.

Кроме полковника в кабинете находились еще четыре офицера: подполковник Бережной, капитан Прядченко, майор Арсеньев и незнакомый Самсону капитан.

Корытко поправил ремень и заговорил. Бесхитростно, просто поведал он о всей своей