Маска отца Димитрия - Лев Самойлович Самойлов

— Вот ты, действительно, свинью подложил, и не только себе, а всем нам, всему взводу, всей роте. Ишь, какой умник, стрелял не целясь! Какая от этого твоему богу польза?

— А какая роте польза, если б я целился?

— Роте — значит армии, народу, советской власти! — повысил голос Горбушин. — И если хочешь знать мое мнение — тебе-то и недалеко до предателя.

— Мне?.. Я?..

— Гранатометчики! — раздался зычный голос лейтенанта Степина, и Горбушин, махнув рукой, побежал к огневому рубежу.

КЛЕВЕТА

Суд над Гречишниковым до конца раскрыл этого человека — лживого, лицемерного и похотливого.

Неделю-другую в поселке поговорили о «святом отце», посмеялись, встречая на улицах знакомых сектантов, «духовным пастырем» которых был не «божий, а сукин сын» Димитрий, и стали забывать. Русский человек не злопамятен. Новые дела и заботы заслонили «гречишниковскую историю».

Однако нашлись люди, затаившие лютую ненависть к разоблачителям, искавшие способ отомстить за поруганное «святое» имя общины и ее пресвитера.

Словно осы, роились они в доме у Евдокии Корытко, двухвенчанной пророчицы, оставшейся за старшую после ареста Гречишникова и Аглаи.

Каждый вечер, когда на поселок опускались сумерки, тенями скользили пятидесятники к дому Евдокии. Здесь они засиживались допоздна, чередуя исступленные молитвы с проклятиями в адрес еретиков и «шпионов».

Чаще других доставалось Екатерине Терехиной.

Еще бы! Ведь это она возглавила комсомольский поход против руководителей секты. Выступление Кати на районном активе полностью опубликовали в газете «Свет коммунизма», и в глазах разъяренных сектантов комсомолка Терехина ныне числилась божьим врагом и богохульницей за номером первым.

— Вертихвостка, распутница, — зло шипела Евдокия. — Самсошу моего окрутить хотела. Без стыда и совести к нему лезла. Только ни к чему она сыну, потому как вера наша ему всего дороже. — Старуха умильно закатывала глаза. — А перед отъездом в армию просто убег Самсон от Катьки, до того пристала. Теперь, бесстыжая, Теньку Хижнякова охаживает. Распутница! А отец с матерью скрозь пальцы на разврат смотрят...

Мысль опорочить девушку, попытаться доказать, что отвергнутая Самсоном Катя по злобе охаяла его, общину, отца Димитрия, пришла поначалу не Евдокии. Шепотком подсказал эту мысль Сашка Вишнев, закадычный друг Димитрия Гречишникова, не столько сподвижник его по святой вере, сколько соратник по земным развлечениям.

Евдокия Корытко с радостью ухватилась за «дружеский совет». К тому же старуха давно не взлюбила Катю, в которой видела бесовское наваждение, врага, могущего одолеть ее, Евдокию, в борьбе за Самсона.

И пополз по Льняному слушок о Кате. Будто невзначай роняла одна, подхватывала вторая, расцвечивала третья... Клевета застучалась в каждый дом, в каждое окно.

А Катя по-прежнему смело и уверенно шла по жизни. После окончания десятилетки она поступила работать на ткацкую фабрику и в том же году начала учиться на заочном отделении Текстильного института.

Став «фабричной», девушка с головой ушла в комсомольскую работу. Прямая и откровенная, Катя пользовалась уважением и любовью многих, а кое-кто из ребят ее просто побаивался: отбреет так, что и своих не узнаешь.

Молодой рабочий, пришедший под хмельком па фабрику или в Дом культуры, хулиганствующий паренек — участник неожиданной заварухи на улице, модничающая, легкомысленная работница — в общем все, кто, по мнению Кати, сбивался с пути, отставал от жизни или путался под ногами, видели в ней непримиримого противника, взыскательного комсомольского судью.

— Ты помягче, Катюша. Нельзя так: раз-два — и готово. Это же молодежь. К ней подход нужен, — нередко останавливал ее секретарь комсомольского комитета фабрики, электромонтер Геннадий Хижняков. Но девушка, зло поблескивая глазами, резко возражала:

— Что же нянчиться с ними? Сегодня он выпивши на работу пришел, завтра в пьянке человека зарежет. У нас уже был такой случай. А Зинка Кукушкина вот уж действительно кукушка. Из вечерней школы ушла, собраний не посещает, в кружках не занимается. Если ее не потрясешь, она с утра до ночи крутиться будет, фифа несчастная.

Комсомольскому секретарю с каждым днем все труднее было спорить с Катей и не потому, что она убеждала его. Нет, Геннадий был уверен в справедливости своих советов. Согласиться с Катиной манерой перевоспитания он не мог. Дело заключалось в другом. Секретарь любил Катю. Когда родилось это чувство, он и сам не мог бы сказать, но, возникнув, оно вначале даже испугало его.

Меньше года назад пришла на фабрику стройная кареглазая девушка, вчерашняя десятиклассница Катя Терехина. К этому времени Геннадий уже окончил ремесленное училище, отслужил в армии, получил сержантское звание и вернулся в родной поселок.

Их знакомство очень скоро перешло в дружбу, а потом... потом самостоятельный, самолюбивый Геннадий Хижняков почувствовал, что он и дня не может прожить, чтобы не повидаться и не поговорить с Катей Терехиной. Много общего было в их характерах, во взглядах, но, пожалуй, главное, что их сближало, это горячая, страстная непримиримость ко всему, что было чужим, наносным, ненастоящим.

Однажды вечером, когда они возвращались из Дома культуры, Геннадий неожиданно взял руку девушки и крепко сжал в своей ладони. Катя не отняла руки. Решительная и смелая, она почувствовала сейчас, как замерло сердце, а потом сразу забилось сильно-сильно.

Сколько раз до этой минуты Катя ловила себя на том, что внимательно, но незаметно наблюдает за Хижняковым. Вот он меняет электропроводку в цехе или осматривает закапризничавший мотор. Вот он выступает на собрании. И она любуется его точными, уверенными движениями, ладной, по-воински подтянутой фигурой, открытым, приветливым лицом е улыбчивыми серыми глазами.

Кате нравилось, как говорит Геннадий, нравилась его привычка слушать других, слегка наклонив голову, и порывистым широким взмахом руки убирать волосы, спадающие на высокий лоб. Нравилось все в этом умном и скромном парне. И сейчас, когда ее маленькая рука покорно лежала в его руке, Катя вдруг неожиданно для себя прижалась к плечу Геннадия и прошептала, чуть шевеля губами:

— Геня... Родной!..

Мягкий, теплый ветер шевелил волосы, освежал вспыхнувшие лица; узкий серп месяца, изогнувшись, отвешивал поклоны влюбленным, а они стояли обнявшись посреди улицы и бессвязно говорили: о любви, о жизни, о будущем... И каждый произносил слова, которые потом почти никогда не удается вспомнить.

Путь до дома Кати занял очень много времени, а им показался коротким.

— Иди, Геня! — шепнула Катя, а сама прижалась к нему еще крепче и закрыла глаза.

Но что это? Руки юноши, до этого Крепко обнимавшие девушку, внезапно ослабли. Катя открыла глаза и с удивлением увидела, что Геннадий через ее плечо смотрит на что-то внимательно, не отрываясь.

Следуя его взгляду, Катя повернула голову. Ворота ее маленького, одноэтажного дома с белыми стенами и