Доспехи света - Кен Фоллетт

Другая теория сплетниц заключалась в том, что отцом ребенка Джейн был Эймос.

Это, по мнению Элси, было совершенно невероятно.

*

На поле в пяти милях от Кингсбриджа Кит учил пятьсот новобранцев строиться в каре.

Обычно пехота наступала по полю боя линией. Это было хорошее построение, если только на них не нападала кавалерия, всадники которой могли быстро обойти линию с фланга и атаковать сзади. Единственный способ отразить атаку кавалерии — построиться в каре.

Линия солдат, получившая приказ построиться в каре без дальнейших инструкций, будет в замешательстве метаться полчаса, за это время враг может их всех уничтожить. Поэтому существовала стандартная процедура.

Солдаты были разделены на восемь или десять рот, в каждой по два-три сержанта и столько же лейтенантов. Те, кто находился в центре линии, оставались на месте, образуя переднюю сторону каре. Два фланга отходили назад, образуя боковые стороны, а элитные гренадеры и легкие роты бежали назад, чтобы образовать тыл. Сержанты с помощью алебард держали ровный строй.

Солдаты стояли на расстоянии ярда друг от друга, пока в линии не набиралось двадцать пять человек. После этого они начинали удваиваться. Когда ряды становились в четыре шеренги, две передние становились на колени, а две задние стояли. Офицеры и медики находились в центре каре.

Три часа Кит заставлял солдат строиться в линию, затем перестраиваться в каре, затем снова в линию и снова перестраиваться. К концу утра они могли построиться в каре за пять минут.

В бою передняя линия стреляла, затем отбегала назад и перезаряжала. Стрелять они должны были, когда кавалерия находилась в тридцати ярдах. Раньше — и они промахнутся, а перезаряжать будут, когда кавалерия доскачет до них и сметет. Позже — и раненые люди и лошади врежутся в них, прорвав строй.

Кит говорил солдатам, что они смогут устоять перед атакой кавалерии, если сохранят хладнокровие и будут держать строй. У него не было боевого опыта, поэтому ему приходилось изображать убежденность. Когда он представлял себя стоящим на одной из сторон каре, лицом к сотням всадников на могучих боевых конях, несущихся на него на полной скорости, размахивающих пистолетами, чтобы застрелить его, и длинными острыми саблями, чтобы проткнуть его, он был совершенно уверен, что бросит мушкет на землю и убежит так быстро, как только смогут нести его ноги.

*

Крестины ребенка Джейн были очень пышным событием. Соборные колокола вызванивали долгий, сложный перезвон, который Спейд и его звонари тщательно репетировали. Все сколько-нибудь значимые люди графства съехались в своих лучших нарядах. Солнце ярко светило сквозь витражи, и неф был полон цветов. Сам граф Ширинг, высокий, но теперь немного сутулый, присутствовал на церемонии, явно счастливый продолжению своего рода. Были гимны и благодарственные молитвы, и пел хор.

Эймос пристально смотрел на виконта Нортвуда, который, перешагнув за тридцать, становился все больше похож на своего отца. Его вьющиеся волосы начинали редеть, образуя залысины в форме буквы «М». Он выглядел таким довольным собой, что Эймос был уверен, этот человек и не подозревает, что может не быть отцом.

Сам Эймос не знал правды. Он бы хотел спросить Джейн, но у него не было возможности поговорить с ней наедине. В любом случае, она могла и не сказать ему правду. Более того, она могла и сама не знать правды. Она откровенно говорила ему, что они с Нортвудом редко занимаются любовью, но «редко» — это не то же самое, что «никогда». С Эймосом у нее это было всего один раз, но и одного раза могло быть достаточно. И был еще один вариант, которого нельзя было исключить. Эймос мог быть не единственным ее тайным любовником.

Как бы там ни было на самом деле, он был уверен, что, когда Джейн пришла в его дом в тот дождливый вечер, она хотела, чтобы он сделал ее беременной. И она хотела быть в этом уверена, вот почему она так разозлилась, когда он отказался сделать это снова. Ею двигала не привязанность к нему и даже не похоть. Она использовала его в надежде зачать наследника. Она хотела быть матерью графа.

Сама Джейн держала ребенка, завернутого в белую шаль из мягкой шерсти, которая, на наметанный глаз Эймоса, была кашемировой. Она была одета так же хорошо, как и всегда. В пальто с меховой отделкой, чепце, завязанном под подбородком, и с двойной ниткой жемчуга на шее, но выглядела она изможденной. Без сомнения, роды стали для неё тяжелым испытанием. Роды, как понимал Эймос, обычно таковыми и были. Но она, должно быть, чувствовала облегчение, оставив всё это позади. К аристократическим женам, не сумевшим родить детей, иногда относились так, словно они уклонились от своих обязанностей. Она этой участи избежала. Теперь никто не мог назвать ее бесплодной.

Церемонию проводил епископ Реддингкот. Он гордо нес себя в своих литургических облачениях: белой ризе до щиколоток и длинной фиолетовой столой. Он держал серебряное кропило для окропления святой водой. Казалось, что ему нравилось быть звездой этого представления. Звучным голосом он произнес:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, крещу тебя, Генри.

Словно чтобы убедить всех, что ребенок и вправду сын Генри Нортвуда, кисло подумал Эймос.

После службы прихожане направились в Зал собраний, где граф давал прием. Была приглашена тысяча гостей, а для всех остальных на улице у столов на козлах разливали бесплатное пиво. Малыш Генри лежал в колыбели в бальном зале, и Эймос смог впервые как следует его рассмотреть.

Взгляд сказал ему лишь то, что у младенца голубые глаза, розовая кожа и круглое лицо, как и у любого другого новорожденного, которого он когда-либо видел. На маленьком Генри был вязаный чепчик, так что Эймос не мог даже определить цвет его волос, если они вообще были. Он не был похож ни на Генри Нортвуда, ни на Эймоса Барроуфилда, ни на кого-либо еще. Лет через двадцать у него могли бы быть вьющиеся волосы и большой нос, как у Нортвуда, или вытянутое лицо и длинный подбородок, как у Эймоса, но с такой же вероятностью он мог бы пойти в отца Джейн, красивого Чарльза Мидуинтера, и тогда никто никогда не смог бы сказать, кто был отцом мальчика.

Пока Эймос размышлял об этом, в глубине души происходило нечто иное. Он почувствовал непреодолимое желание позаботиться об этом беспомощном младенце. Ему хотелось успокоить его, накормить и согреть. Хотя ребенок, очевидно, безмятежно спал, был сыт и, вероятно, ему было даже слишком жарко под кашемировым