Даурия - Константин Федорович Седых

– Ну, вот и все, – сказал в это время торжествующим голосом фельдшер. – Вот какой иззубренный, – поддев на ланцет, показал он осколок, на острых рваных краях которого висели волокна мяса. – Возьмешь его себе на память.

– Оставь его себе, а мне лучше выпить дай.

Фельдшер вопросительно взглянул на Бянкина, а тот в свою очередь на Василия Андреевича. Видя, что помощник командующего явно расположен к Лопаткину, Бянкин извлек из кармана коричневых своих галифе связку ключей, отомкнул стоявший у входа желтый шкафчик и достал оттуда бутыль со спиртом. При виде бутыли сидевшие на своих постелях раненые сразу беспокойно заворочались. Бянкин налил полный стакан и поднес Лопаткину. Тот выпил стакан единым духом и удовлетворенно крякнул:

– Ну, теперь все. Теперь я буду спать. Тащите меня на постель.

– Эх-ма, – невольно вырвалось у одного из раненых, когда бутыль была быстро спрятана в шкафчик, – хоть бы понюхать дали!

– Не могу, – скрестив молитвенно на груди пухлые, как у купчихи, ладони, не сказал, а пропел Бянкин. – Наши ресурсы иссякают. А если вам потакать, они иссякнут сегодня же. Вы ведь готовы цистерну за раз выпить…

Когда вышли из палатки, Василий Андреевич сказал Филинову:

– Да и народ, брат, у нас. Крепок! Такую боль вытерпеть без наркоза не всякий может. Плохо у нас обстоит дело с медицинской помощью. И ничего тут не поделаешь, если на весь фронт имеется всего четыре врача-хирурга. Придется, очевидно, одного из них прислать к вам, – обратился он к вышедшему проводить их Бянкину. – Пусть он обслуживает и ваш полк, и отряд Вихрова-Петелина.

– Это будет просто благодеяние, товарищ Улыбин! – расцветая в притворной улыбке, воскликнул Бянкин, хотя в душе был огорчен. С приездом хирурга его привольная жизнь должна была кончиться. Он знал по опыту, какой беспокойный и требовательный народ эти хирурги.

Василий Андреевич попрощался с ним и отправился с Филиновым в штабную палатку.

Синяя сумеречная мгла заливала степной простор. На юго-востоке вспыхивали в вершинах высоких клубящихся облаков голубовато-белые зарницы. Аргунцы уже поужинали и теперь сидели вокруг бивачных костров, занимаясь каждый своим делом. Одни чинили одежду или обувь, другие чистили винтовки, натачивали шашки. У одного из костров большая группа бывших фронтовиков пела песню, вынесенную из гор многострадальной Армении. Чей-то красивый сильный тенор, четко и как бы играючи выговаривая каждое слово, заводил, а десятки высоких и низких голосов подхватывали взволнованно и гордо звучавший мотив еще незнакомой Василию Андреевичу песни:

По снегам в ночную пору

Обходили без дорог

Арарат – крутую гору,

Ван – турецкий городок.

Выше туч, на древних скалах

В царстве ветров и орлов

Турки видели удалых

Забайкальских казаков.

И песня и вид живописно раскинувшихся палаток, пылающих костров, грозного неба вдали взволновали Василия Андреевича. Он вспомнил все пережитое за день и неожиданно для себя удивился тому, как сложилась его судьба, какой захватывающей, значительной жизнью живет он теперь. И он снова почувствовал в себе суровую готовность к любым опасностям и невзгодам, чтобы оправдать доверие большевистской партии, пославшей его на трудный и ответственный пост.

– А ты, товарищ Улыбин, сегодня ел? – вывел его из задумчивости Филинов.

– Кажется, нет, – подумав, ответил он.

– Вот уж это никуда не годится! Так ты живо из сил вымотаешься. И неужели у тебя в животе не ноет?

– Теперь заныло, – ответил, смеясь, Василий Андреевич. – Зря ты мне напомнил об этом, теперь, как хочешь, а должен покормить меня.

Приведя его к себе в палатку, Филинов распорядился об ужине. Адъютант его, человек расторопный, живо сбегал на кухню и принес оттуда бачок дымящихся жирных щей, буханку хлеба и бутылку китайской водки. От водки Василий Андреевич наотрез отказался, но бачок со щами опустошил до дна, съев при этом чуть не полбуханки.

Пока он ужинал, вернулись связные от Вихрова-Петелина. Оказалось, петелинцы пострадали гораздо сильнее аргунцев. Одних без вести пропавших насчитывалось у них до двухсот человек. Вихров-Петелин подозревал, что добрая половина тех, кто не вернулся на базу, разбежалась по домам. Во всем случившемся петелинцы винили своих командиров и требовали их переизбрания.

Выслушав сообщение связных, Василий Андреевич решил немедленно ехать к петелинцам. Нужно было спасать отряд от полного разложения. Филинов попробовал отговорить его от рискованной ночной поездки по местам, где, возможно, уже рыщут разъезды противника. Но озабоченный Василий Андреевич только отмахнулся от него и попросил дать ему в проводники хорошо знающего дорогу человека. Филинов, думая, кого бы послать с ним, вспомнил, что Роман Улыбин трижды ездил с разъездом на базу петелинцев, и решил послать его.

Роман лежал под патронной двуколкой, завешанной с боков брезентом, и слушал, как разговаривали между собой у ближайшего костра казаки Аргунской станицы. Один из них допрашивал соседа придирчивым, поучительным тоном:

– Слушай, борода, а ты знаешь ли, кто такой Ленин?

– Нет, не слыхивал, паря. Аркинского купца Оленина, что с семеновцами удрал за границу, знаю, а Ленина что-то не припомню.

– Тю, дура! Воюет за советскую власть и не знает, кто такой Ленин. Да ты что, вчера родился?

– Не вчера и не в один год с тобой, слава Богу, – задетый за живое, сердито ответил бородатый.

– Это почему же «слава Богу»? – полюбопытствовал кто-то со стороны.

– Потому, что в тот год все дураки родились, а я придурковатым никогда не был. Чем зубы надо мной скалить, пусть сам Мирошка про Ленина скажет, а потом посмотрим, кого из нас дурой-то звать.

Стало ясно, что бородатый прежде хитрил, а теперь сам перешел в наступление. Заинтересованный Роман приподнялся на локтях. У костра засмеялись:

– Давай говори, Мирон, раз ты такой грамотный.

– И скажу!.. Ленин – это самый главный большевик. Ясно тебе?

– Это, паря, давно известно. Мы еще на германском фронте про это слыхали. А ты, чем других учить, лучше послушай, что я скажу. Ты знаешь, что Ленин у нас в Забайкалье был?

– Неужели был? – теперь уже без всякой заносчивости, совсем другим тоном спросил Мирон.

– А как же ты думал? – продолжал бородатый. – Он ведь в Горном Зерентуе каторгу отбывал. Царь его так боялся, что аж вон куда упрятал.

– Откуда это тебе известно? – послышались недоверчивые голоса. – Поди, сам придумал?

– Ничего не придумал. Раз говорю, значит, доподлинно известно. Сидел он там после девятьсот пятого года. Самым секретным арестантом был. Имени его даже сам начальник каторги не знал, числился он у него под номером. Обращались с ним шибко строго: