Даурия - Константин Федорович Седых

в камере кандалов не снимали. А на окно, кроме решетки, деревянный кошель приделали, чтобы он не видел, что на воле делается. Только он все равно знал. Как только начинало светать, прилетали к тюрьме голуби и на кошель его окошка садились. Были те голуби, видать, не простые – ученые были. Приносили они ему с воли вести от верных друзей-товарищей, а назад с его письмами улетали и несли их по всей России-матушке.

– Что-то, паря, уму непостижимо, – снова усомнился кто-то. – Как же голуби его находили?

– Этого тебе толком я не могу объяснить. А что был Ленин в Зерентуе и убежал оттуда – это доподлинно известно. Все вы, небось, слышали перед германской войной, что в зерентуйской тюрьме был большой подкоп обнаружен? Тогда везде только об этом и говорили. Вот и вызволили его через этот подкоп друзья-товарищи. Об этом лучше всех должен знать Василий Улыбин. Он соврать не даст – подтвердит, он ведь тоже на Зерентуйской каторге тогда страдал.

– Выходит, Ленин и на нашу жизнь насмотрелся, – после долгого молчания опять заговорили у костра. – Подвернется случай, обязательно в той тюрьме побываем и камеру, в которой он сидел, и подкоп поглядим…

Дальнейшего Роман не дослушал. Его нашел ординарец Филинова и передал приказ немедленно явиться в штабную палатку.

– Ну, как твои ноги, Роман? – спросил его Василий Андреевич, когда он явился туда. – Сможешь поехать сейчас со мной к Вихрову-Петелину?

– Могу. Ехать – не пешком ходить, – улыбнулся Роман, польщенный тем, что дядя приглашает его ехать с собой.

Было уже темно, когда Василий Андреевич, Мишка и Роман выехали с бивака. Роман рассказал только что услышанный рассказ бородатого аргунца и спросил:

– Правда ли это, дядя?

– Нет, – ответил Василий Андреевич, – Владимир Ильич не был на Зерентуйской каторге. Это, очевидно, одна из легенд, сложившихся в народе. Интересно. Вернусь к себе, обязательно запишу. Ты мне напомни…

Молчаливую степь то и дело освещали вспышки грозовых разрядов. Облака клубились и пенились прямо над ними. С минуты на минуту должен был разразиться ливень. Роман сидел рядом с шофером и показывал ему, куда ехать, так как все время ехали без дороги по степной целине. При свете молний он хорошо различал знакомые кустарники, россыпи камней, увалы и чувствовал себя уверенно. Но шофер все время ругался, он не привык ездить наугад, да еще поминутно ослепляемый блеском молний. «Чандлер» часто вилял из стороны в сторону, буксовал в зарослях густой полыни и на песчаных откосах увалов. От напряжения шофер взмок и то и дело просил Романа дать ему закурить. Василий Андреевич, доверившись Роману и Мишке, спокойно дремал в задке автомобиля, запахнувшись в шинель.

Вдруг степь озарилась от края до края белым светом, прогремел, сотрясая землю, гром, и сразу же хлынул ливень. Ехать дальше было немыслимо. Пришлось остановиться и искать спасения от лившихся с неба потоков под брезентом, который оказался в багажном ящике.

Ливень, постепенно слабея, продолжался больше часа. Когда он, наконец, стих, на востоке уже начало белеть. Мокрые и голодные, добрались они до базы петелинцев только утром и попали как раз на отрядный митинг.

У подошвы крутой, с каменистой россыпью сопки белели широко раскиданные палатки, дымились многочисленные костры. В центре бивака сбились в тесный, буйно горланящий круг петелинцы. Они не заметили, как подкатил низенький, с набившейся в радиатор травой «Чандлер», от которого, как от загнанной лошади, шел пар.

У одной из палаток сидел и сушил над костром рубаху немолодой боец с забинтованной рукой на перевязи. Василий Андреевич и Роман подошли к нему, поздоровались. Он вскинул на них глубоко запавшие, слезящиеся от дыма глаза и равнодушно откликнулся на приветствие вялым баском. Василий Андреевич спросил, что происходит у них в отряде.

– Буза идет, – безнадежно махнул здоровой рукой боец, опуская на колени рубаху. – Чуть свет принялись митинговать и все не могут кончить. Вздумали новых командиров выбирать, да никак не найдут таких, чтобы всем по душе пришлись.

– А ты что же не митингуешь?

– Мне теперь это ни к чему. Мне теперь все яковы одинаковы. Отвоевал я свое! Сижу да вот думаю, как дальше жить буду. С одной-то рукой не шибко развернешься, а у меня шесть человек детей – мал мала меньше.

– Ну, если разобьем Семенова, с голода не умрешь. Советская власть и тебе поможет, и детей твоих на ноги поставит. А что у тебя с рукой? Может быть, ее можно еще вылечить?

– Где уж вылечишь, ежели три пальца оторвало! Новых-то ведь не сделают. А вы, товарищи, дали бы мне закурить.

Роман торопливо вытащил из кармана кисет и щедро угостил бойца махоркой. Поговорив с ним, пока он свертывал себе одной рукой цыгарку, Василий Андреевич направился к митингующим. Роман поспешил за ним.

Решительным шагом Василий Андреевич подошел к толпе. Никто из бойцов не обратил на него никакого внимания. На телеге, заменявшей трибуну, стоял в это время широколицый и большеротый детина с начесанным на правый глаз вьющимся русым чубом. Размахивая коричневыми от загара кулачищами, он надсаживался в крике:

– Хрен редьки не слаще! Вихров плох, а Митрошка Шеломин еще хуже. Он до ста считать не умеет, а его хотят командиром сделать. Такой накомандует!.. Уж если приспичило нам нового командира выбирать, так выберем Белошапкина.

– Катись ты со своим Белошапкиным!..

– Нашел кого подсовывать… У него под шапкой с семью собаками ума не найдешь! – закричали бойцы, стоявшие впереди Василия Андреевича и Романа.

Тотчас же на них напустились другие, которые были за Белошапкина, и вспыхнул невообразимый гвалт.

Шум продолжался до тех пор, пока чубатый детина не убрался с телеги и не появился на ней новый оратор. Это был почти квадратный здоровяк, необычайно спокойный и самоуверенный. Круглое лицо его, обрамленное седоватыми баками, было мужественным и красивым. Начал он с того, что всех обругал и высмеял. Его, по-видимому, хорошо знали и относились к нему с уважением. На ругань не обиделись, а замолчали и с готовностью стали ждать, что скажет он дальше.

– Ну, чего вы орете, как свиньи перед дождем? Чего, я вас спрашиваю? Так мы этот базар никогда не кончим. Приехали мы на войну, а не на свадьбу, и нечего жаловаться, что нас не вином, а свинцом угостили. Тут до меня один, у которого чуб кандибобером, вроде как бы обижался, что у Семенова пушки и пулеметы, а у нас берданки с дробовиками. Об этом мы знали еще тогда, когда на фронт ехали. Так чего же теперь жаловаться на