Даурия - Константин Федорович Седых

Приехав на базу аргунцев, Василий Андреевич застал их за варкой ужина. У выбежавшего встретить его Филинова он первым делом спросил, полностью ли собрался полк и каковы в нем потери. Получив ответ, что все сотни в сборе и недосчитываются в них двадцати восьми человек, не считая пятнадцати раненых, он спросил:

– Можно найти у вас хотя бы десятка два свежих лошадей?

– Найдем, как не найти.

– Нужно сейчас же отправить сильный кавалерийский разъезд под командой смелого и опытного человека в Коп-Зор-Газ. Пока еще не поздно, надо предупредить Седякина о создавшейся обстановке. Сколько отсюда верст до Абагайтуя?

– Да шестьдесят с гаком, говорят. Значит, надо считать все семьдесят.

– Далековато. Это при самой быстрой езде займет семь часов. Сейчас восемь часов вечера, – взглянул Василий Андреевич на свои часы, – выходит, разъезд прибудет туда только утром, если по дороге ничто не задержит его. Но делать нечего, – вздохнул он, – давайте назначайте людей.

Командиром разъезда Филинов назначил Тимофея Косых. Тимофей быстро собрался и через десять минут уже стоял перед Василием Андреевичем с оседланным конем на поводу.

– Седякин там спит и видит – закатиться в гости в Маньчжурию, – сказал ему Василий Андреевич. – Так ты скажи ему, чтобы он лучше ждал гостей к себе. Пусть приготовится встретить их как следует. А то он, по-моему, чувствует себя слишком спокойно, и это может плохо кончиться.

– Будет исполнено, товарищ Улыбин, – откозырял Тимофей и вскочил на коня.

Проводив разъезд, Василий Андреевич спросил Филинова, вернулись ли связные от Вихрова-Петелина.

– Пока нет. Но жду их с минуты на минуту

– А на свои заставы воду с продовольствием отправили?

– Отправить-то отправили, да только воды маловато. С бочками у нас плохо.

– Командируйте своих интендантов за бочками в ближайшие населенные пункты. Пусть реквизируют их при содействии местных властей у наиболее зажиточной части населения. Через сутки сюда прибудут пехотные части. Снабжать пехоту водой придется нам. Мы выдвинем ее версты на две к югу от дороги Даурия – Абагайтуй, там воды тоже нет… А как вы обслуживаете своих раненых?

– Худо, конечно. Ни одного врача у нас нет. Есть на весь полк три фельдшера, взятых по мобилизации. Все трое, как на подбор, такие коновалы, что только клизмы и умеют ставить да водку днем и ночью дуть. Был у нас еще с Нерченского Завода запас спирта, так, не поверишь, за месяц, сволочи, вылакали. Собираюсь я им зубы почистить, да все руки не доходят. Доберусь еще я до них.

– Вот уж этого я не ожидал от тебя, Никодим Ильич. От фельдфебельских замашек надо отвыкать. В Красной гвардии рукоприкладство – вещь недопустимая. Применяй лучше дисциплинарные взыскания… Да, так мы, может быть, все-таки зайдем к твоим фельдшерам?

– Зайдем, зайдем, – с готовностью ответил Филинов и повел Василия Андреевича в полковой околоток.

На луговине, у самого ключа, стояли три большие палатки из голубоватого брезента. В одной из них жили фельдшера и находились ящики с аптекой, в двух других лежали раненые и больные.

Усатый упитанный фельдшер с тройным подбородком и наголо обритой головой выбежал из ближайшей палатки навстречу начальству. Лихо отбив строевой шаг, он кинул короткопалые пухлые руки по швам и зычно отрекомендовался:

– Старший фельдшер Бянкин, начальник медицинской службы полка!

– Здравствуйте, товарищ Бянкин, – протянул ему руку Василий Андреевич. – Разрешите осмотреть ваше хозяйство.

– Пожалуйста, пожалуйста, товарищ помощник командующего, – положив руку на грудь, растаял в улыбке Бянкин. – С чего угодно будет начать осмотр?

– Предоставляем это на ваше усмотрение.

– Тогда, пожалуйста, сюда, – указал Бянкин на палатку, из которой выбежал, и посторонился, пропуская вперед Василия Андреевича и Филинова. Войдя следом за ними и бочком забежав вперед, он сказал: – Здесь находится наша аптека – святая святых, так сказать, и одновременно – из-за стесненных обстоятельств – наше жилье.

Палатка была просторной и высокой. Посредине ее стоял поддерживающий крышу толстый бамбуковый шест. К шесту прислонился выкрашенный белой краской столик, на котором стояли десятилинейная лампа и графин не то с водой, не то с водкой. Левую сторону палатки занимали зеленые, окованные железом сундуки с надписями на крышках «Аптека Второго Аргунского полка». Направо, на одной из коек, застланных синими одеялами, валялась украшенная алой муаровой лентой гитара с инкрустациями на деке, на другой – рассыпанная колода китайских карт и лист бумаги с записями незаконченной «пульки».

– Как обстоит дело с медикаментами? – поинтересовался Василий Андреевич.

– Не блестяще. Проще сказать – плохо. Имеются только йод, сулема, марля и спирт, к сожалению, в весьма и весьма ограниченном количестве. А спирт мы, знаете ли, расходуем больше всего. Чтобы поковыряться у человека в ране или сделать безболезненную перевязку, приходится подносить ему стаканчик этого испытанного средства.

Заметив ироническую улыбку Василия Андреевича и ехидный взгляд Филинова, Бянкин развел руками и в новом приступе красноречия продолжал:

– Конечно, это не идеальный выход. С высоты современной медицины это просто дичь, товарищ Улыбин. Но что делать, если о болеутоляющих и снотворных средствах остается только мечтать? Я буквально десятки раз обращался с докладными по всем инстанциям, я просил, я требовал. Может быть, вы поможете, товарищ Улыбин, вырвать где-нибудь самую малую толику необходимых нам медикаментов? Я даже списочек могу составить для вас.

– Постараюсь, но много не обещаю. Мы и так совершенно опустошили аптеки Читы и других городов вплоть до Иркутска.

– Ну что же, будем благодарны и за немногое. Разрешите следовать дальше?

Рядом, в другой палатке, находились раненные в последнем бою казаки. Лежали они полукругом у стен на разостланных на земле войлоках, покрытых желтыми бязевыми простынями. Подушек не было ни у кого. Их заменяли шинели и тужурки. Одеяла были из солдатского сукна. От них пахло затхлостью и неистребимым дурманящим запахом карболки. Большинство казаков были ранены легко. Тяжелых было только двое. Один из них, курчавый, с разрумянившимся от жара лицом, метался в бреду и что-то невнятно бормотал. С другим, положенным на широкий топчан, заменявший перевязочный стол, возились два фельдшера. Они пытались извлечь у него засевший в мякоти бедра осколок японской гранаты. У раненого рябое, курносое лицо было мокрым от пота.

– А-а-а… ах! – напрягаясь всем своим крупным телом, вскрикивал он от невыносимой боли и ругался забористой казацкой руганью.

– Потерпи, Лопаткин, потерпи самую малость, – упрашивал раненого рыжий фельдшер, державший его привязанные к топчану ремнями волосатые и ширококостные руки.

– Что, плохо, брат Лопаткин? – спросил Филинов.

– Как калеными щипцами рвут. Скажи, чтобы хоть водки подали.

– А не повредишь себе?

– Ни черта. Мы