Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

имело свое название. К примеру, такие: пашенина, то исть уже вспаханное поле, иль пашенные травы, то исть кормовые. Иль так-то еще говаривали, мол, земля заскорбла, то исть пашня тяжела. Ну и друго.

– Забь, пар, – досказал за старика Василий.

– Это уж из совремённых названий, а я говорю о старинных. Без особой любви к землице доброго хлебушка не вырастишь, это я тебе говорю с доподлинной верностью, а ты не сумлевайся в моих словах. Плохого я не посоветую.

– А почему бы, Тимофей Захарыч, не остаться Писареву здесь – сколько бы он за эти годы успел сделать хорошего и как далеко двинул бы селекционную науку, создав новые сорта хоть той же пшеницы?

– Ты-то, Василий Степаныч, не первый, кто задается таким вопросом. Спрашивали уже, дескать, спокинул нас ради столичной жизни, а мы тута майся. Василий Евграфович и не мог дале оставаться здесь, ему потребны были иной разгон, иное поле, чем наше селекционное, иной масштаб, ежели хочешь. И неправильно так думать, неверно, глупо. Такие люди, как Писарев, никогда не ищут выгоды для себя. Они завсегда идут наперед собственных выгод. А здесь он подвел под селекционное дело самые нижние венцы, достраивать же здание селекционной науки уж вам, молодым.

Помолчал, спросил:

– Ты, случаем, не знашь, где он теперь?

– Он в Москве, во Всесоюзном институте растениеводства, где директором Николай Иванович Вавилов. Слыхали о таком?

– Нне-ет, не припомню, – засомневался старик. – Може, Виктор Евграфович сказывал, да я запамятовал.

Старик задумался, потом поднял голову – взгляд его в этот момент был устремлен куда-то далеко, а вот в прошлое или в будущее – понять было невозможно.

– Погодь, чё-то припоминаю. Кажись, в девятнадцатом годе Виктор Евграфович ездил в Москву на какой-то съезд селекционеров, где, как он потом сказывал мне, и встречался с этим Вавиловым, который передал ему семена пшанички, и Виктор Евграфович показывал мне те семена.

Он покачал головой, добавил:

– Надо ж, чуть не забыл, старый. Однако ж память-то ничё у меня аще, знать, не выжил с ума пасечник Зиновьев.

– Прекрасная у вас память, Тимофей Захарыч, – подхвалил старика Маркин. – Так Писарев к Вавилову же и уехал в 1921 году в институт прикладной ботаники, – подсказывал.

– Так-так-так. – закивал головой Зиновьев. – Теперь припоминаю доподлинно. Ну и чё этот Вавилов?..

И Маркин стал рассказывать Зиновьеву о Вавилове.

– Интересный мушшина, – мотал головой, слушая. – Столь сортов собрать по миру, это тебе не фунт табаку. Это дело сурьезное и нужное для государства. Вот там и место Писареву, – заключил Тимофей Захарович.

После посещения старика Зиновьева Маркин с нетерпением ждал осени.

А в его собственном доме каждый вечер ожидали хозяина Прасковья с дочкой. И как хозяин по весне копал огород под овощную мелочь и под картошку. Потом ремонтировал заваливающийся забор вокруг усадьбы. Пилил, колол и складывал в аккуратную поленницу дрова, готовясь к предстоящей зиме. Перебирал шаткие, скрипучие ступеньки крыльца.

– Ложились спать поздно. Успокоив дочь Тамару, Прасковья склонялась над тетрадками учеников, Василий работал над очередной рукописью статьи в журнал. Выходил во двор, курил.

Бывало, каждый отрывался от своей работы и они долго говорили, присев на ступеньку крыльца и прижавшись друг к дружке.

– Ты, Васенька, не много ль работаешь, может, и отдохнуть когда надо, а то ненароком надорвешься, – заглядывала в его глаза Прасковья.

– Когда ж и работать, как не в молодости? – отвечал он, поглаживая ее светлые волосы. – А сил у меня хватит, не бойся. У меня на все хватит сил – я в породу Маркиных. Мой отец один из самых здоровых мужиков в станице. Если берется за косу, то мало кто за ним угонится. Если складывает зарод, то делает это, будто играючи. Чуть ли не по целой копне прет на вилах. Только успевай раскладывать сено. Мать обычно на зароде стоит, так всегда предупреждает отца, чтобы не заваливал, а то не успевает за ним. Вот на книги действительно не хватает времени – это меня постоянно беспокоит. На специальные книги – я уже не говорю о художественных. Надо бы поплотнее использовать время, а то, чего доброго, отстану от селекционной мысли. Надо бы изучать и языки, чтобы читать в подлиннике Вильяма Бэтсона, Пеннета, Бивена, Эрнста Геккеля и других. Я слабо знаю даже труды нашего Николая Ивановича Вавилова, а ведь он в своих путешествиях по миру собрал хлебные злаки: 650 сортов пшеницы и 350 сортов овса. Я вообще испытываю страшную тягу к исследованиям мирового опыта в области селекционной науки и мечтаю побывать в западных странах. Мы ведь здесь у себя тыкаемся, как котята, используя как исходный материал доступные нам сорта, оставленные в наследство нашими предшественниками. А надо иметь тысячи сортов. Надо иметь другой штат сотрудников. Надо, чтобы селекционеров готовили наши институты, давая базовые знания, чтобы на селекционные станции приезжала подготовленная молодежь, с точки зрения специальных знаний и практики работы на подобных станциях и в лабораториях. А Сибирь – край еще неизученный. Край с непохожим ни на какой другой своим климатом, влияние на который имеют и Европа, и Азия, и Северный Ледовитый океан, и уникальная флора и фауна с ее лесами, болотами, Саянскими горами, озером Байкал, какому вообще нет аналогов во всем мире. Мы ведь, Прасковьюшка, ничего этого не знаем, а тщимся получить такие сорта, какие бы устроили всех крестьян на всей территории Восточной и Западной Сибири, Дальнего Востока и даже за Уралом. И я думаю, что этого можно достичь, но требуется повышать образовательный уровень селекционеров, устраивать семинары, обмен опытом, выезжать в другие области и там работать с другими учеными, может быть, по году или по два, чтобы сполна изучить опыт, взять от других самое ценное и использовать у себя.

– А это, Вася, возможно у нас на станции или это только твои мечты, прожекты?

– Нет, Прасковьюшка, я не прожектер. Наша станция расположена в уникальнейшем природном месте, где самой природой определены такие климатические условия, которые свойственны большей части Сибири. И полученный здесь, на нашей тулунской земле, новый сорт будет одинаково пригоден для многих климатических зон. Ведь, прежде чем учредить здесь опытную ферму в 1907 году, добрый десяток лет специальная группа ученых исследовала многие климатические зоны Восточной и Западной Сибири и для подобных ферм определено было из них лишь самое малое количество, в том числе и это, где располагается ныне наша Тулунская селекционная станция. А перенеси ее опытное поле в другую зону, хотя бы, к примеру, в Куйтун или Нижнеудинск,