Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

Вскоре добрались до того места, где Алексей повернул обратно. Тут его мерин встал, как вкопанный. Сколько Алексей ни кричал на него, ни стучал ногами по бокам, конь не двигался с места. Пришлось Анатолию вести свою кобылу первой. Следом за матерью пошел и жеребка.

Немного пройдя по косогору, встала и кобыла Анатолия. Я попробовал на своей кобыле пойти первым, но и она взбунтовалась. Даже не пошевелилась! Ситуация складывалась критическая…

Все смотрели на Алексея с надеждой. Как бывалый таежник он должен был что-то придумать. И он это прекрасно понимал.

Увидев, что Карюха поранил ногу о плитняк, Черемис спрыгнул с коня – и оказался по грудь в снегу! Кое-как разгреб снег, осмотрел его ногу. Слава богу, рана была неопасная.

– Эх, Прокопьевна, – чуть не плача, возопил Черемис, – ты дома телевизор смотришь, а я тут замерзаю…

– Жадничать меньше надо! – неистово заорал Алексей. – Теперь из-за тебя, старого болвана, замерзать здесь всем придется.

И он неистово стал хлестать уздечкой по бокам своего коня, и мерин нехотя пошел.

За ним потянулись и мы.

Косогор становился все круче и круче. Мы понимали, что вершина уже рядом – но где она? Из-за снега ни зги не видно, брели наугад. Спустя полчаса мы наконец-то вышли на Белок и только тогда увидели потерянную тропу, которая лежала ниже и левее – узкая заснеженная канавка среди метровой толщи снега…

Появилась крохотная надежда, что ночевать в лесу не придется. До Чукавинской избы оставалось часа два ходу.

Было видно, как устал прокладывавший нам путь белый мерин: от его спины сильно парило, будто от теплого озера в холодную погоду.

Мы медленно стали спускаться с Белка. Саяны, сплошь покрытые снегом, уже не казались мне такими же красивыми, как прежде. Под тяжестью снега тонкие березы согнулись аж до земли. Небо становилось все мрачнее, и на тайгу опускалась ночь.

Тропа часто исчезала из виду, приходилось идти по интуиции, но здесь заплутать было уже невозможно. Вот и ель, под которой мы делали привал, показалась…

Чем ниже мы спускались с Белка, тем меньше становилось снега. Возле елки он был по колено. Почувствовав это, лошади пошли быстрее.

Но дорогу преградил черный Булгутуй.

Он взбесился. Его мутные, бурлящие воды вышли из узких земляных берегов, разлились по всей пойме болота.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы почти на ощупь провести усталых лошадей на другую сторону реки.

После очередного подъема наткнулись на странную картину: вывороченный с корнем пень, вокруг которого был разбросан мох. Лошадь фыркнула.

– Медведь баловался, – бросил Алексей.

– Следы свежие, видать, перед нами прошел, – добавил Виктор.

До зимовья было с полкилометра. Я дернул за узду, кобыла резво пошла вперед и вскоре, преодолев взлобок, вынесла меня к избе.

Я чувствовал внутри такой страшный холод, что, можно сказать, был на пределе. Кое-как слез с кобылы, привязал ее к кедре и без сил ввалился в зимовье.

В правом от входа углу стояла железная печка – «буржуйка», возле нее – небольшой запас дров. Вдоль стен – нары. Между ними у маленького окна притулился столик с посудой и чайником. Около окна была прибита полочка, и на ней стояли керосиновая лампа и граненый стакан. Рядом еще одна длинная полка, заставленная банками и склянками. На подоконнике лежали остатки сигарет, полпачки махорки и спички. Пол чисто выметен. А над входом в зимовье прибита железная подкова.

Первым делом растопил печку, всем сразу стало теплее, народ приободрился.

– Чем лошадей-то кормить будем? – спросил Черемис озабоченно.

– Что, Карюха проголодался? – нервно спросил Алексей.

– Так ведь он устал – нешто ты не видишь, и эти лошади есть хотят, – спокойно ответил Черемис.

– Слышь, Леха, я не замерз, – встрял в разговор Анатолий, – поведу лошадей до базы, там осталось немного овса.

– Это же еще семь километров, – удивился Виктор, – а уже темно.

– Ну а что ты предлагаешь? – устало спросил Анатолий.

Виктор молчал, и остальные тоже молчали, предложить было нечего.

И он продолжил:

– Лошадей надо накормить сегодня, мы-то – ладно, но им завтра не преодолеть перевала.

– Дорогу-то не забыл? – спросил Алексей.

– Дорога теперича здесь одна – на базу, – выдохнул Черемис и, как бы спохватившись, добавил: – Ты Карюху не забудь накормить, да овса дай ему, не жалей, и привяжи его покрепче, а то, неровен час, убежит.

– Я вроде бы тоже уже подсох, – похлопывая себя по плечам, сказал Виктор. – Вдвоем веселее.

И они вышли из зимовья.

Печка разгорелась в полную силу, и в помещении стало жарко, разделись. Одежда настолько промокла, что с нее в буквальном смысле стекала вода. Я сбросил сапоги и, оставшись босиком, занялся их просушиванием. От жары и влаги в зимовье стало как в бане, все стены и окна основательно запотели.

Согревшись, приготовили сходный ужин: сухари и «чай», но без заварки. Не помешали бы и сто грамм, но, как водится, все спиртное, несмотря на «жесткую экономию» Алексея, было выпито еще в начале путешествия…

Улеглись за полночь и было слышно, как где-то под нарами вкрадчиво шуршали мыши.

Конечно, мы знали, что впереди будет еще много чего: и возвращение за оставленными в тайге вещами, и дальнейший нелегкий путь до базы Римкуса, где мы обязательно как следует попаримся в настоящей русской баньке, о которой только и мечтали сейчас, и не менее тяжкий многочасовой путь на машине до Ишидея – с помощью лебедки, от дерева к дереву, медленнее черепахи – но все это будет потом, а сейчас – какое блаженство лежать в тепле без тяжелых и мокрых болотных сапог и думать, что главные неприятности уже позади…

Так оно и было. И когда на следующий день мы все-таки вырвались из снежного плена, Алексей, выйдя из кабины грузовика со взмокшей спиной и трясущимися от усталости руками, с облегчением выдавил:

– Да, как у черта за пазухой побывали!

Все согласились с ним.

Потом я не раз, как кошмарный сон, вспоминал это «снежное приключение».

А через месяц, когда снег в горах начал таять и реки «взбесились» от необычайного наплыва талой воды и устремили свои потоки в Уду, город Нижнеудинск постигло страшное наводнение, какого не помнили старожилы.