Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

– Ну что, тронемся и мы? – спросил я Виктора.

– Пошли, – протянул он.

Раскатав бродни и смотав удочки, двинулись к табору.

Еще недавно, сидя на бревне, я слышал, как в зарослях тальника переговаривались между собой поползни, вторили им воробьи и синицы.

Теперь же вся лесная живность затихла. Небо потемнело. На распадок Ходомы надвигалась огромная туча – темная, с холодной синевой в середине и дымной бахромой по краям. Она, закрывая небосвод, шла на отроги хребтов и грозным чудищем приближалась к нам.

Посыпался мелкий дождь.

По мере нашего продвижения вперед дождь усиливался, и когда мы пришли на табор, разошелся не на шутку.

Пришлось прятаться в палатку. От протопленной печки в ней было тепло и уютно.

Уже темнело, а дождь все продолжал лить.

Вдруг у корня старой ели, за которой была разбита палатка, образовалась лужа воды.

Обложной дождь не прекращался всю ночь. Спать было тесно, неудобно и, главное, душно. Черемису, спавшему у входа, видимо, было холодно, и он беспрестанно кочегарил печку. Спавший рядом Виктор храпел так, что не только люди в палатке, бурундуки в лесу не спали. И как только забрезжил рассвет, я вынырнул из этого кошмара духоты и храпа. Ой, мамочки! Я оторопел, передо мной расстилался белый снежный ковер. Вокруг стояла мертвая тишина, а на деревьях, траве, на всех склонах лежал пушистый белый снег. Только под большими деревьями остались островки лета.

Я подошел к реке. Ходома поднялась, как на дрожжах, и, раздобревшая, билась о берега, стараясь вырваться на волю. Ее мутные воды неслись бурлящим потоком, ломая все на своем пути и неся огромные деревья, вывернутые с корнями, вниз по течению. Она собрала, должно быть, с берегов весь мусор, коряги, гнилые колоды и теперь уносила их прочь. Ее рокот становился все громче и раздражительнее. Было ясно, что рыбалки не будет.

Палатка оживилась и загомонила. Наверняка с таким непонятным явлением природы многие столкнулись впервые.

– Вот это да! В первый раз вижу, чтобы первого июня выпал снег, – протирая кулаками глаза, сказал Алексей.

– Да и я такого не припомню, – удивился Анатолий.

– Неровен час и бивак наш завалит, – встревожился Виктор.

– Не робей – не первая зима на волка, – бодро наставлял Черемис, разжигая костер.

– Ладно, – оборвал Алексей, – кто у нас мастер кухарить?

– Черемис, – ехидненько выпалил Анатолий.

– Тогда давай варгань уху, тебе доверено сегодня это важное дело.

Черемис, взяв прокопченный от огня полуведерный котел, молча отправился к реке.

К обеду выглянуло солнце, снег прекратился и стал тихонько таять. Мы успокоились и повеселели. Вскоре приехал Римкус с Николаем.

– Еле перебрались к вам, – тревожно сказал Римкус. И, отойдя к куртинке пихтача, присел на подсохший камень.

– Вода прет! – поддакнул Николай.

– Ну и куда вы? – спросил Алексей.

– Домой, делать здесь больше нечего, – равнодушно произнес Римкус.

– И вам того же советуем, – заключил Николай.

– Чай пейте, – пригласил к столу Алексей. Тут запротестовал Черемис:

– Ишь чего удумал. Такую даль отмахали – и ни с чем домой? Не поеду.

– Ты посмотри на реку, – уговаривал его Римкус. – Какая тут рыбалка может быть? А если еще снежка подбросит, тогда никто тебе не позавидует.

Я посмотрел на Алексея, Виктор тоже.

– Что же делать – ума не приложу, – растерянно проговорил он. – Нутром чую – надо уходить.

– Да брось ты плакать! К вечеру воды не будет, – раздраженно сказал Черемис и, обращаясь к Римкусу (они с ним земляки, с одной деревни), бросил: – Ладно, неча народ мутить, иди своей дорогой домой, а мы еще обождем.

Римкус посмотрел на нас недоуменно, поблагодарил за чай и ушел с Николаем по ключу на перевал. А мы, чтобы не расстраиваться, достали фотоаппараты и сделали несколько снимков на память о зимнем пейзаже на летней Ходоме.

К вечеру снег растаял, но река продолжала бурно прибывать. Свинцовое небо висело над нами и не предвещало ничего хорошего. Мы приняли решение – завтра уезжаем.

Черемис, стоя в стороне возле Карюхи, неодобрительно поглядывал на нас.

Наутро после спешного завтрака, навьючив лошадей и закопав мусор, наш маленький отряд направился в сторону ключа.

Не успели еще отойти от табора, как заморосил дождь и припустил так, что вскоре мы все промокли до нитки. Сквозь дождливую завесу я услышал, как Черемис что-то кричит, показывая рукой вверх. Подняв голову, я увидел как из-за перевала на нас накатывалась гигантская черная, прятавшая в себе горные вершины, снежная туча.

Начался подъем на перевал. Дождь перестал, и холодный северный ветер закружил в воздухе огромные махровые снежинки.

Со своей рыжей кобылой я ушел далеко вперед, и теперь весь караван шел по моим следам. Между тем снегу навалило столько, что тропы почти не было видно.

На подъеме приходилось часто останавливаться, чтобы отдышаться. Сердце забивалось, а ноги тонули в снегу, кобыле тоже приходилось не сладко. Наконец я вымотался и уселся прямо на снег, под кедр, решив дождаться остальных.

Дальше тропы не было.

Через несколько минут ко мне подошел Алексей с белым мерином.

– Где остальные? – спросил я.

– Позади где-то, еле тащатся, – ответил он.

– Смотри, снег-то какой, уже скоро по пояс… Ну, ладно, ты разводи костер и жди их тут, а я пойду искать тропу: ты ее потерял внизу еще.

Так и сделали. Я еще смотрел, как он уходил по косогору: его конь грудью мощно таранил снег, делая в нем глубокую борозду. Тревога постепенно заползала в душу.

Вскоре подошли остальные. Мокрые насквозь, с задубевшими ногами, а костер, как назло, не желал разгораться. Кедровые ветки, впитавшие в себя влагу, только дымились и шипели. Огонь вспыхнул, когда нашли сухую лиственницу и положили в костер. Мы стали совать в горячий дым руки, пытаясь согреться.

Между тем вернулся Алексей. Тропы он не нашел, в его голосе звучала тревога.

– Значит так, с вещами нам отсюда не выбраться. Сейчас пьем чай, садимся на лошадей и налегке добираемся до Чукавинской избы.

Взяв с собой только самое необходимое, мы забрались на своих лошадей и двинулись по проложенному Алексеем следу. Только сейчас я почувствовал как замерз. Меня колотила такая дрожь, что даже зубы стучали. Наклонившись к горячей спине лошади, я прижал к ней озябшие руки, как к единственному источнику тепла… Странное дело: тело словно разделилось надвое – на теплое и холодное. И когда ледяная волна, шедшая от ног, достигала более-менее теплой головы, я вздрагивал весь, как от удара током. Одна мысль