Распознавания - Уильям Гэддис

проложишь через него путь. Как же, однажды я в хорошую погоду видел Альдебаран, красное Око Тельца, приглядывающее за Плеядами, понимаешь. Она красная, а значит, это очень древняя звезда. Да, красное Око Тауруса, пробормотал он, вернувшись, — приглядывает за ними. За ними глаз да глаз, за Плеядами… Знаешь? Однажды ночью на меня напали в темноте. Меня ударил человек, прямо в лоб, и знаешь? этот удар? его сила выбила у меня искры из глаз? и впоследствии я его опознал, увидел его ясно как день. Его фуражка Американского легиона показалась ясно как день. Потом Плотник воровато огляделся. — Скажи-ка, сказал он, снова вблизи, — ты принес свое великое Зеркало?

— Зеркало?..

— Ну вот, его, надо думать, непросто перевозить. Великое зеркало, в котором ты видишь все, что творится в твоих королевствах. Но… оно нам нужно, сказал он, наклоняясь ближе и вновь быстро оглядевшись, — Американский легион. Они все время за мной следят, понимаешь. Очень заинтересованы, очень в этом заинтересованы, конечно. Он включил в свой жест площадку для шара. — Хоть это не секрет. Как же, не раз ночью они приходили и вставали пикетами у дома. С твоим великим зеркалом мы могли бы за ними приглядывать, договорил Городской Плотник и внимательно наблюдал, как перед ним обшаривают карманы, пока на свет не показался золотой портсигар — пустой. — Для посланий! воскликнул он, принимая его. — Еще и с тайной надписью. Ну вот, ты мне ее потом объяснишь, сказал он, проводя большим пальцем по словам; затем с внезапной ловкостью рук золотой портсигар скрылся в передних складках его одежды, а он уже стоял с большими часами, раскрытыми на ладони. — Конечно, я бы узнал тебя всюду, сказал он, поднимая от циферблата блестящие глаза. — Ну вот, одиннадцать тридцать. Потом мы все упростим. Как же, все остальные тонут в деталях. Так с ними и бывает, понимаешь. Вот где мы их перехитрим. Мы обязаны упрощать…

Его слова поймал ветер. Собачка последовала за ним. Он еще не скрылся из виду, как раздался грохот грома, прокатившийся, как тело, чтобы упокоиться на юге. Городской Плотник потряс ему кулаком, но не умерил свой шаг.

Ветер налетел совсем внезапно. Принялся задувать с ужасной силой, свойственной зимнему ветру — бессмысленному и от того еще более пронизывающему. Мартовские ветра несут буйный смысл, разнося семена и семянки, сдувая белые гнойные симптомы зимы, пробуждая, готовя к росту; и мстительный смысл — осенью, покуда лист остается, где рос, но зимний ветер не несет ничего, и никуда, дует с разрушительным насилием, когда разрушать уже нечего, карающий и люто лапающий, что бы не оставить нетронутой ни единую щелочку. Со взглядом вверх даже площадка воздушного шара — свидетельство чему-то, вертикальная с тупым терпением истерзанных погодой предметов, свидетельство по итогу напрасное, когда сам ветер в зависти так же быстро отвергается, как вожделелся. Облака, сговорившиеся над горой Ламентейшен, растеряли четкие очертания и взгромоздились темной махиной, словно все лежащее за ними уже страдало от того, что грозил — пусть только чтоб оправдать свой налет — приблизить ветер. Он задувал за углы каретного сарая, над снегом, сгустившимся у горы того, что было, сколько он помнил, мусорной ямой, над снегом, смерзшимся на земле за сараем, показывая тут и там ее поверхность так, будто эту землю никогда не тревожили, будто от нее и существовала только поверхность.

Он еще сильнее поджал плечи и чуть не потерял равновесие, отвернувшись от этого запустения туда, где что-то двигалось с внезапной непринужденной легкостью привидения, не отягощенного инерцией, не ограниченного изобретательным механизмом мышц и связок, веса и целеустремления, чья неспособность совпасть и грозила сейчас опрокинуть его. Он сделал жест, который мог бы сделать, будь у него в руке трость и ожидай он на нее опереться; и затем выкрутился, как человек, которому в одной его руке грозило то самое, от чего он развернулся сбежать. Изверг ли пустой каретный сарай тень Геркулеса резвиться в миссионерской прогулке за горами, приблизился ли из той дали Ян Гус предостеречь уже крещенных от ложных чудес, церковной алчности и поиска осязаемых доказательств присутствия Христа вместо Его бессмертного слова; и встретились ли те двое на горизонте, чтобы слиться, чтобы биться или просто помериться своими товарами, времени размышлять не было, ибо он поднял взгляд и увидел быка, его большую голову, закинутую против ветра и сулимой им грозы, его большие круги глаз — широко распахнутые, закрепленные в паутинах красных вен. Откуда бык явился или для чего, его обыденные свойства и вопросы, что можно было бы задать в июньский день, — появление быка не вызывало ничего из этого. Его круп развернулся, когда он подошел к ограде и встал там — в оцепенении непокорности, что бросала вызов ветру, бросала его на съедение собственной свирепости.

— День гнева — день сей, день скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы… читала Джанет одна в своей комнате, пророка Софонию, как слышал бы любой прошедший мимо ее закрытой двери. То есть никто. — И Я стесню людей, и они будут ходить, как слепые, потому что они согрешили против Господа, и разметана будет кровь их, как прах, и плоть их — как помет… Параноидный ветер сотряс стекло у нее за спиной. — Исследуйте себя внимательно, исследуйте, народ необузданный… Неколебимое звучание ее голоса доносило упование пророка, чьим благословениям она следовала тут, едва ли не бездыханная на шаг впереди его, далеко от новозаветного плача в тех же коридорах, что наставляли и оставили ее трудиться над собственными вылазками в тревогу Ветхого Завета. — Страшен будет для них Господь, ибо истребит всех богов земли, и Ему будут поклоняться, каждый со своего места, все острова народов{257}.

Софония долго не церемонится. Хватает и трех глав; и он уже уступает дорогу Аггею, а тот сам не в лучшем настроении. Несмотря на свое погружение, Джанет читала с уверенностью читателя Ветхого Завета, знающего, что последует Новый, — на самом деле держащего в уме перспективы поумереннее; точно так же она могла без трепета читать Новый Завет, зная, что любые измышления о зыбком милосердии со стороны его составителей подкреплены Фигурой, Которая не терпит глупостей, рыщет, «бешеный клык и коготь»{258}, всегда наготове, среди неизменяемых точек над «i» Его семидесятидвухбуквенного маскарада в Ветхом. Аггей ожидает, что Он потрясет небо и землю, море и сушу, и потрясет все народы — феноменальные выходки, все еще облагороженные званием Божьего промысла, описаны