Распознавания - Уильям Гэддис

— Ты похож на Валериана, весьма, да весьма похож на императора Валериана… бежали слова, каждый слог — взрывной и все быстрее, звук укреплял сам себя в проворном удивлении, начеку для правильных слов, правильного вопроса, когда его нужно будет спасти из потока и повторить.

Преподобный Гвайн подошел к главе стола и встал у своего места. Миг его ноздри ходили. Из кухни и в самом деле исходил аромат жарящейся рыбы.

— На картине Мемлинга знаешь, картина Мемлинга, Валериан на картине Мемлинга…

— Сколько царей осталось в мире? Прямо сейчас, сегодня, сколько осталось царей? Синяя женщина вытянулась в полный рост, когда ее хозяин протянул пустой стакан над стойкой.

— Я бы лучше честно зарабатывал на жизнь, сказал коротышка с пивом, уставившись на табличку Обналичивать чеки пособия в этом заведении запрещено законом.

— Считая папу римского? спросил самый дальний от бури, в конце стойки.

— Я сказал — цари. Он царь не больше кокоса, папа твой.

— Он вроде царя, папа. Любой, у кого есть временная власть, и есть царь, так сказал преподобный.

— И когда это он так сказал?

— В проповеди о друидах. Вот почему друиды сделали дуб царем деревьев, потому что его так часто бьет молния, а это знак божьей милости.

— И когда это папу римского била молния?

— Божественное право царей, никогда о таком не слышал? Спроси хоть дьяка.

Городской Плотник, хранивший молчание несколько минут, выхватил откуда-то слово «цари» и опустил глаза от оленя, обнаружив другие, не такие пыльные взгляды, устремленные на него. — Цари, ответил он, второсортные цари и всякие прочие никчемные людишки нынешнего мира. Ну вот, только посмотрите, как люди нынче путешествуют, никакого чувства странствия. Я сам когда-то отбыл в странствие — странствие открытий, можно сказать. Поезд шел добрых шестьдесят миль в час, и я встал и потянул за шнур тормоза. На такой скорости ничего толком не разглядишь. И вы знаете, что меня посадили в тюрьму? Да, посадили, и ни слова извинения. В тюрьме я их и лишился, продолжил он, показывая себе на пустой рот. — Уснул, а в тюрьме со мной был человек, опасный человек, по глазам видно, он и украл у меня зубы во сне. Чтоб он ими подавился!

— А вы знали, что у него временная власть, у папы римского? требовательно спросил душитель, удавив синюю женщину досуха, пока говорил Городской Плотник, и теперь воспользовавшись брешью, когда Городской Плотник пил. — Деньги прямо отсюда, из Америки, деньги прямо отсюда, из Соединенных Штатов, вот откуда у него вся власть.

— Пожертвования…

— Пожертвования! Думаете, он на пожертвования обогревает свои ватиканские хоромы, все одиннадцать сотен комнат? Для начала его спонсирует американская хлебная компания, это я знаю как факт.

— Сами сходите на автовокзал, продолжил Городской Плотник, выдвигая вперед пустой стакан, — или железнодорожный. Сходите в аэропорт и посмотрите на них, на жалкую братию с пустыми глазами и пустыми лицами, без понятия, что они делают, только лезут из одного котла в другой, уставшие и заботящиеся только о физическом удобстве, боящиеся только того, что, глядишь, что-нибудь откроют между «сейчас» и минутой, когда сойдут там, куда они, по-ихнему, отправляются. Ну вот, я сам был в аэропорте, где самолеты отправляются в Каир и Дамаск, и верите — нет, смотришь на тех, кто отправляется в Каир и Дамаск, на их блеклые лица, и смотришь, как они возвращаются из Каира и Дамаска, и выглядят ли они по-другому? Так поглядишь — будто побывали в бакалее на углу и не больше. Могут рассказать о Каире и Дамаске не больше, чем я — о своей поездке на поезде, шестьдесят миль в час и без единого туалета в округе, вот что они знают о Каире и Дамаске. Он вернул свой стакан, уже полный, и поднял.

— У вас когда-нибудь был вскопанный рот? спросил коротышка с пивом. — Сперва я думал, просто горло застудил…

— Он подписал договор на пятьдесят тысяч долларов в год, это я знаю как факт. Теперь, когда читает «отче наш», каждый раз, как доходит до «хлеб наш насущный дай нам на сей день», говорит «дай нам на сей день хлеб наш насущный медленно пропеченный обогащенный тонко нарезанный с коркой из печи…»

— А, это анекдот, бородатый, сказал самый далекий от бури.

— Анекдот! Анекдот, значит!

— От вскопанного рта и умереть можно, говорят, если он заберется в горло и в гланды, которые там есть…

— Сейчас я скажу вам истину, продолжал Городской Плотник голосом, зычным от уверенности, — никогда они не были в Каире и Дамаске. Со всяческими билетами и паспортами, дорогим багажом, набитым рекламой, они никогда не выходили из собственных туалетов. Нынче так легко попасть куда угодно, сказал он и помолчал, чтобы оглядеться, убедиться, не двигаются ли какие-либо губы, кроме его, — что любой дурак может попасть куда угодно, и занимаются этим дураки. Кое-кто обошел весь мир десяток раз — и никогда не открывал ничего, кроме одного неудобства и одного расстройства живота за другим. Странствия утратили свой смысл, такие простые они нынче, закончил он, глядя поверх головы коротышки с пивом и глазами наравне с верхней пуговицей его исподнего, который сказал, — Мне надо быть в постели, как велел врач, и никакого алкоголя.

За стеклом под бурей прошли три силуэта, пересекшие улицу в обход «Депо». — Женщины, сказал кто-то.

Городской Плотник тоже их увидел. — Идут себе, сказал он. — Я предложил спеть на их рождественском ужине сегодня вечером в церкви, хорошую песню о воздержании. «Тост». Знаете такую?

— Из-за горя матери пьяницы,

И детей его, что просят на хлеб…

завел он низким голосом.

— Я бы не осмелился сейчас идти домой, сказал коротышка с пивом, глядя сквозь стакан. — Простужусь насмерть.

— Анекдот? сказал дальний от бури, разглядывая перевернутую вверх ногами синюю женщину. — А знаете про то, как маленький негритенок встречает на улице католического священника и такой, Здравствуйте, святой отец, И священник такой, Ты назвал меня святым отцом? Маленький негритенок такой Да святой отец, и священник такой, А ты что, католик? И мальчик ему, Я ниггер, мне и этого с головой хватает.

Рассмеялись все, кроме Городского Плотника, Он ушел в мужской туалет.

— Ты несешь труп, подхватил душитель, — и спрашиваешь, сколько ему должен, и он отвечает ничего. Он мертв?

— Я из тех, кому хочется быть пуделем, сказал коротышка с пивом, глядя