Распознавания - Уильям Гэддис

— Но это не… ты же не можешь уехать сейчас?

Гвайн впервые посмотрел ему прямо в лицо. — Испания — это страна, через которую бегут, сказал он, неподвижный, вынуждая второе лицо опуститься от досады при виде собственных неопределенных черт, когда утрата разошлась от глаз до краев лица, — пустотой в окуляре телескопа, где точка света расширяется в поле космоса и безмирной вселенной.

— Она… Произнесли они одновременно.

— Она приходила ко мне там, продолжил Гвайн с сомнилоквической ровностью, — в том монастыре. Я почти заснул — и почувствовал ее руку. Я встал, я вскочил к окну как можно быстрее — и там луна вливала поток света, через комнату, прямо через комнату ко мне. Она была в небе. Луна… теплая, как луна…

— Да, но ты не можешь… Я больше не ребенок! и ты не можешь… ты мне говорил, что фессалийские ведьмы пытаются свести ее сюда… Гвайн отсутствующе наблюдал, как второй отвернулся, резкие движения вокруг дальнего конца стола, словно чтобы избежать образа — или карикатурного образа — той фигуры, что вызвал перед ним Гвайн. — А если она стоит над нами?..

— «Луна постоянно находится в движении»{274}, говорит Арнобий.

— К черту Арнобия.

— «А по вашим указаниям и изображениям она — женщина и имеет одно и то же лицо, хотя она, вследствие ежедневного изменения, превращается в тысячи видов», закончил Гвайн, и его голос оборвался.

— Это… это, все это не суть! Слова звучали грубо и неровно, когда он тряс головой, стряхивая параселену. — Я пришел к тебе! крикнул он Гвайну.

— Да?., прошептал Гвайн, пока его руки находили одна другую на столе, а черты преобразились и глаза вернули былой огонь.

— Если я пришел для служения, а ты…

— Да, ты… Ты принес быка, золотого быка, сказал, придвинувшись, преподобный Гвайн.

— Что? Да, это, но слушай…

— И ты пришел для жречества, напряженно продолжил Гвайн.

— Да, я вернулся, я пришел к тебе, потому что ты можешь рассказать… что мне надо знать. Он опустил глаза, потом поднял с блеском раньше, чем Гвайн успел перебить снова. — Хотя почему именно ты, лучше кого угодно другого, потому что я… тогда я буду служителем, я буду знать, что я делаю… да, я перепроповедую святого Бернара. Матери будут прятать сыновей, жены будут прятать мужей из страха, что их соблазнят мои проповеди. Да, он разрушил столько хозяйств, что брошенные жены создали монастырь. А я создам семьдесят два монастыря. Да, «Предаст же брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят их…»{275} Что там, я отправлюсь в Лаодикею и я… я буду безумцем Господа{276}, закончил он, снова развернувшись к окнам так резко, что ушибся рукой о раму. Быстро стиснул ее в другой, потом снова выбросил перед собой. — Смотри! Смотри, королек, видишь? воскликнул он.

Королек вспорхнул на вечнозеленую хвою снаружи, неспособный своим весом стронуть снег с ветки.

— Я выйду, как первые христиане на Рождество, чтобы найти и убить королька, да, когда королек был королем, помнишь, ты мне рассказывал… Когда королек был королем, повторил он, переводя дыхание, — на Рождество.

Королек уж давно улетел, когда он отвернулся от окна и подошел, вперившись горящими зелеными глазами в Гвайна. — Король, да, повторил он, — когда короля убивали и ели, это жертвоприношение. Это жертвоприношение. Затем он остановился у стола и опустил голову, уложив сжатый кулак под затылок, бормоча, — Homo… homoi… что я хочу сказать, Правда ли Он страдал? И… нет, это не то, я хочу сказать… Он замолчал; и, сжимая край, опустился на свой стул.

Преподобный Гвайн восседал за рулем, правя, руки вытянуты к парусу упаковочной бумаги, глядел на него так, словно он пытается забраться на борт. Затем, — Ты готов? выпалил Гвайн, и в его глазах поблескивал вызов.

— Готов?

— К жречеству. Испытаниям впереди, чтобы стать священником.

— Испытаниям?

— Должны быть жрецы, сильные и бесстрастные, способные отречься от вещей этого мира… Гвайн протянул руку и взял его за запястье, словно хотел затянуть на борт. — Чтобы проповедовать Его, Который предлагает отдохновение от греха и надежду после могилы. Рожденный из Камня, Он пришел даровать Отпущение грехов и Вечную Жизнь.

— Да…

— Жрецы дают Крещение, Клятву и Знак на Челе, и Причащение через Хлеб и Кубок. Чтобы проповедовать Искупление, Милость Таинств и Спасение, через Господа Воинств, Бога Истины, Который вознаграждает за набожные поступки…

— Да, да… Хватка Гвайна на запястье была крепка, как сжатые тиски. Она стала крепче.

— Чтобы стать его жрецом — ты готов? повторил Гвайн. — Приучиться к тяготам? укрепиться против искушений? и сделать тело бесстрастным?

— Но я… да, Боже правый, во мне уже не осталось никакой страсти.

— Отречься от вещей этого мира?

— Я ничего здесь не хочу… Ничего.

— А когда тебе поднесут венец… продолжал Гвайн, напряженный от напора.

— Да, третье искушение, «Все это дам Тебе…»{277} Нет, это я уже прошел. Он повернулся в хватке Гвайна. — Он мне все это предлагал — и он отошел от меня. Он мне все это дал — и он отошел от меня{278}. Уже приехав сюда, я от него отрекся, просто приехав сюда, я отрекся от всего, что он мне дал. Он помолчал, и, когда Гвайн ничего не сказал, а продолжал стискивать запястье и устремлять все свое внимание, как и раньше, через глаза, договорил, — Ты думаешь, он не брал меня на высокую гору и не показывал все царства мира? и их славу? и не предлагал их мне? и не даровал их мне? И здесь… сейчас… если это не Отречение…

— Ты выдержишь пятьдесят дней поста? вдруг резко спросил Гвайн.

— Ну… ну да, если…

— Ты вытерпишь два дня в сильной жаре?

— Но…

— И двадцать дней под снегом?

— Но я…

— Есть двенадцать испытаний стойкости, продолжал Гвайн с крайней уверенностью в голосе, — ты должен выдержать жар и холод, голод, жажду и ужасы утопления, прежде чем принять sacramentum[173] и получить печать его жреца на лбу.

— Но все это…

— Ты не можешь быть его жрецом, не пройдя все дисциплины, сказал Гвайн, слегка ослабив хватку, говоря с укоризной. — Ты должен доказать самоконтроль и целомудрие, как говорит Нонн в In Sancta Lumina{279}. Стать сильным и бесстрастным, чтобы сперва обратить армию, продолжал Гвайн, глядя в сторону окна, и его голос стал