Распознавания - Уильям Гэддис

Хотят всех покорить

Хотят всех покорить

Хотят всех покорить

Даруя дружбу Иисуса

Даруя дружбу Иисуса

Даруя дружбу Иисуса

Тем, кому без него не жить

Тем, кому без него не жить

Тем, кому без него не жить

Чтобы потом на небе

Чтобы потом на небе

Чтобы потом на небе

Награду заслужить

Награду заслужить

Награду заслужить

Для тех, чья жизнь земная

Для тех, чья жизнь земная

Для тех, чья жизнь земная

Себя использовать просить.

Себя использовать просить.

Себя использовать просить.

Когда они огляделись, то оказались в столовой одни. Когда они уходили, выглядывая свои следы, те занесло снегом; а следы ухода стерлись еще быстрей, не оставив свидетелей, что их визит вообще имел место.

Хотя преподобный Гвайн, снова один в своем кабинете, нашел время пробормотатать, — В таинствах была ступень женщины. Об этом упоминал Порфирий хмммн… Он перевернул открытые книги на стопе. — Гиена. Точно. Гиена.

Его взгляд упал на Библию. — Почти Рождество! Рождество! сказал он чуть ли не с ожесточением, пока его глаза бежали по строчкам на открытой странице. — Тогда покраснеет луна и устыдится солнце{282} — Его рука бросилась на страницы Исайи. — Не будет уже солнце служить тебе светом дневным, и сияние луны — светить тебе; но Господь будет тебе вечным светом, и Бог твой — славою твоею. Не зайдет уже солнце твое, и луна твоя не сокроется, ибо Господь будет для тебя вечным светом{283}…

Вдруг рука Гвайна сбросила Библию на пол. Он стоял, дрожа всем телом. Затем смял газетную вырезку из «Оссерваторе Романо»; а за ней одна за другой на пол отправились книги, De Præscriptione Hærericorum Тертуллиана, Adversus Nationes Арнобия, De Errore Profanarum Religionum Фирмика Матерна{284}… Он не останавливался, пока не дошел до святого Иоанна Креста, которого открыл, извлек содержимое и бросил выхолощенную «Темную ночь души» вслед за остальными. Затем поставил золотого быка на стол на ноги и стоял, положив руки ему на рога, глядя на темнеющее небо.

— Разве они не видят, что оно устало? прошептал он. Прогремел гром за горой Ламентейшен, и прогремел вновь.

Затем он выпалил.

— О Геракл Астрохитон, владыка огня, повелитель Миропорядка, о Гелий, пастырь людей длиннотенный, по всему небосводу скачущий огненным диском… Бэл — на Евфрате, в Либии — Аммон, и Апис на Ниле, Крон ты отец в Арабии, и Зевс — в ассирийских пределах… Будь ты Сераписом, Зевсом тученосным Египта, Кроном иль Фаэтоном многоименным, иль Митрой Вавилонским, иль Фебом, богом эллинским в Дельфах, Гамосом, коего Эрос в сновиденьях смятенных нам являет в обманных любовных объятьях на ложе… Будь ты Пэаном целящим или пестрым Эфиром, или как Астрохитон явись, когда звездное небо ярко ночью сияет россыпью светочей горних — внемли мне благосклонно, будь ко мне милосердей{285}. Он помолчал, затем продолжил громче,

— О царь, величайший из богов, ты солнце, повелитель небес и земли, бог богов, твое дыхание могуче, коль тебе угодно, направь меня на путь к высшему божеству, что породило тебя и создало тебя, ибо я есть человек Гвайн.

— Я призываю тебя, о Зевс Солнцебог Митра Серапис, непобедимый, даритель меда, Мелнкерт, повелитель меда, абраалбабачабехи…{286}

Он стоял, с ладонями на рогах быка и выражением человека, ждущего того, что случилось уже очень давно.

Всякий раз, когда глаза Джанет доходили до основания страницы, она возвращала их наверх, к восьмому стиху двадцать четвертой главы Евангелия от святого Матфея, — Все же это — начало болезней, и снова читала столбец. Какое-то время она стояла и переносила эти повторения, пока наконец, на миг задержавшись на стихе двадцать четыре{287}, «взгляд не укоротился до сжатых перед ней голых ладоней, и под присмотром глаз они раскрылись, приняв на ладонях потрясение ее зрачков как двух темных шрамов. Сами ладони были чистые, но руки, которые она повернула, от ногтей вдоль хребтов и суставов пальцев, — нет. Вдруг левая сжалась и впилась в твердую плоть на тыльной стороне указательным пальцем.

В окно быстро и тяжело падал снег, чувство вольготного достоинства идеальных снежинок терялось в горьких мокрых полосах к земле, с каждым мигом их крутизна становилась все неистовее, пока искусственность их личности не исчезла совершенно и не пошел дождь.

Раскат грома привлек Джанет к стеклу. Она встала и выглянула наружу. Затем подняла руки и попыталась стереть два пятна на стекле, оставленные ранее, но не смогла, и ладони двигались все медленнее и медленнее, пока не остановились, не оставили ее таращиться на каретный сарай, едва различимый внизу. Пока она смотрела, ладонь вернулась к ее лицу и начала двигаться по нему — не в ласке, не возбужденно, а нарочито задерживаясь на ее чертах в одном их положении за другим; пока рука не замерла, большой палец — вдоль переносицы, ладонь — на губах, и она опустила левую ладонь, схватившись за пустые складки на ее груди.

Минута — и она достала футляр со шрифтом от ручного печатного станка в углу, отперла и рассыпала литеры по всему полу, захлопнула Библию, колебалась над ней миг и затем столкнула в кучу металлических немых литер и вышла в дверь. Ее шаги заскрипели в коридоре, но голос Городского Плотника из-за его двери, когда она проходила мимо, звучал ровно, поглощенный чтением собаке, — «В то время как мы отправимся вслед за Скитальцем, следует держать в уме, что жилище, полностью обустроенное, ожидает его, и ему нужно лишь постучать в дверь, чтобы войти и оказаться дома»… (Они были на томе I «Вечного странника, или Падения Царьграда» Лью Уоллеса{288}).

В другом конце коридора Джанет достигла пустой комнаты для шитья и вошла прямиком в окружение перевернутых роз, розовомордых собак в зеленых шляпках, поблекших на западной стене за шезлонгом, где вдруг увидела его сидящим оцепенело, прямо, со сжатым кулаком, упертым в шею так, что рука торчала крылом, бровями едва заметными, поскольку сжались до того сильно, что словно захватили лицо и держали его в своей удушающей хватке. Судя по всему, он спал. Джанет наклонилась поближе, разглядывая тонкое лицо, нос с