Распознавания - Уильям Гэддис

до него добралась, сказал Макс. Улыбнулся и допил кофе. — Ты еще не видел мои картины, правда же, Отто. Выставка открылась два дня назад. Я попозже зайду в галерею, заглянешь?

— Не сейчас, Макс. Отто посмотрел на Эсме.

— Продалось уже семь штук, сказал Макс, уходя.

— Ненавижу его, сказал Отто, когда тот ступил за порог.

— Отто, какая глупость.

— Это правда, я… я просто совершенно ему не доверяю. Когда он рядом, хочется иметь пистолет в кармане. Ничего не делать, просто иметь, добавил он и выставил свою перевязь.

— Да, сказала Эсме, вдруг приложив ладонь ко лбу и проведя пальцами через волосы. — Потому что он выживет.

— Эсме, я хочу с тобой поговорить. Эсме… Она вскинула взгляд, удивленно, и с испуганным видом. — Я хочу с тобой поговорить.

— Говори, сказала она и улыбнулась.

— Но не здесь, не в этом месте, я… А то вдруг мы… А то вдруг кто-нибудь… Можешь со мной прогуляться.

Отто заплатил за пять завтраков, и они вышли. Направились к Вашингтон-сквер.

— Что, Отто? спросила она, садясь на скамейку.

— Не знаю. В смысле, слушай.

— Что ты с собой сделал? спросила она, показывая на его щеку.

— Порезался паршивой бритвой. Слушай, Эсме. В смысле, ты правда со мной? В смысле, ты и я, ну, вместе? В смысле всегда такое ощущение, что я делюсь тобой со всеми, кто попадется.

— Отто, ты так усложняешь себе жизнь.

— Я?

— Да, Отто. Ты все давишь и давишь, пока не ломается.

— Я сам так не хочу, Эсме. Я не нарочно.

— Но делаешь все больше, Отто.

— Я люблю тебя, Эсме. Я это все время повторяю. Я люблю тебя.

— Нет, не любишь, Отто.

— Нет, люблю.

— Нет, не любишь, Отто. Ты меня даже не знаешь.

Эсме говорила спокойно, объясняя, словно ребенку, взрослую истину. — Но я знаю. А если и нет, я, что ли, в этом виноват?

— Ты заполнил меня всю еще до нашей встречи, Отто. Для меня совсем не осталось места.

— Эсме, не говори ерунды.

— Это не ерун-да, Отто. Это только правда, ты меня не знаешь.

— Но я… ты… и я даже не знаю, верна ли ты мне, выпалил он.

— Людям можно быть верным только по одному за раз, Отто.

Он сидел, уставившись на ее лицо в полуобороте от него. Потом повернул его к себе одной рукой. Эсме выглядела испуганной. — Почему ты прекрасная? резко спросил он. Ее глаза раскрылись еще шире, и она попыталась опустить лицо. — Почему? повторил он, глядя на нее. Она, наконец, потянула подбородок, опустила лицо, молча. — Потому что ты… Я смотрю на твое лицо, кожа и кости такой-то высоты и ширины, и торчащий нос и… проколы ноздрей, и твои губы и я… и эти две штуки, которые твои глаза, и я… почему это вообще должно быть прекрасным. Что это?.. и голос Отто вдруг сперло, — Что такое красота… Он прочистил горло, чтобы твое лицо было красивым?

— Если что-то для кого-то не прекрасно, этого не существует, сказала она.

— Да, ну что ж… что ж… пробормотал он, опуская взгляд. — Слушай, сказал он, подняв его снова. — Разве я виноват, что ты не даешь узнать тебя?

— Но ты и не пытался, Отто. Ни единой частичкой не пытался.

— Слушай, я делал для тебя все, что мог, разве нет? Я… мне этот идиотизм уже вот где, этот… Я извиняюсь за то, как себя веду с некоторыми твоими друзьями, но…

— Ты единственный, кого ты расстраиваешь, когда плохо себя ведешь, Отто. Ты жертва собственных наблюдений.

— Ты меня любишь?

— Все не так просто, Отто.

— Но ты же говорила, что да. Она молчала. — Я… черт, я совсем запутался с другими людьми, произнес он наконец, стиснув свободную руку на руке, торчащей из перевязи. — Я… это как завязывать галстук перед зеркалом, я отлично знаю, что делать, а потом все делаю шиворот-навыворот. Он сидел, глядя вниз. Потом вдруг поднял взгляд и спросил, — Ты… я похож на Чеби?

Эсме посмотрела на него. Она не улыбнулась, но ее лицо прояснилось, и потом просияло, как просияло бы от улыбки. — Отто, сказала она. — Нет. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Не знаю. Неважно, сказал он, снова опуская глаза. — Просто я… иногда чувствую свое лицо и… или чувствую, как движусь или смотрю на что-нибудь так, как я… ну неважно, это неважно. Это тогда неважно. Намек на улыбку, которой она не улыбнулась, поблек с лица, и она тихо сказала, — Ладно.

— Но нет, в смысле, я не знаю. Иногда знаю, иногда почти знаю, а потом упускаю. Как в одной истории, мне ее рассказал друг, я его раньше знал, история о поддельной картине. Поддельный Тициан, которого написали поверх другой старой картины, и когда поддельного Тициана соскребли, нашли какую-то старую никчемную картину — фальсификатор ее взял из-за старинного холста. Но потом что-то оказалось и под никчемной картиной, и ее соскоблили, и под ней нашли Тициана — настоящего Тициана, который там был все этом время. Словно, когда фальсификатор работал, и не знал, что там оригинал, в смысле, не знал, что знал, но все-таки знало оно — в смысле, что-то знало. В смысле, понимаешь, о чем я? Что под этим есть оригинал, что настоящее… что-то все-таки есть, а на поверхности ты… если бы только можно было., понимаешь, о чем я?

Она откинула голову и закрыла глаза. Он положил руку ей на плечи, и она опустилась вперед.

— Эсме… Выражение на его лице разрушили короткие мазки нервозности и резкие мазки детали, и он словно не мог поймать ни одного фрагмента, чтобы поставить на место в том образе подлинной честности, который так отчаянно сжимал под поверхностью, и второй поверхностью, с каждым мигом все более запутанной в череде издевательских полос пародии, которой он не мог удержать. Настало мгновение, когда Отто мог бы подумать, даже понять; но он не успел ничего уловить, и мгновение прошло. — Просто… твою мать, Эсме…

— Пожалуйста, не ругайся на меня, сказала она глухо, не поднимая глаз от проходящего перед ними голубя.

— Просто, но я… Тут он рассмеялся с резкой хриплостью. — Помнишь тот раз, когда… Слушай, ты не понимаешь? В смысле, ты просто не можешь так жить дальше, не можешь… погоди, ты куда?

— Мне уже пора, Отто.

— Но не надо, Эсме, пожалуйста, не уходи, я хочу с тобой поговорить.

— Мы поговорили, сказала она, глядя ему в лицо; и Отто поднял руку и провел видоизменяющий мазок по своим усам.

— Я хочу на тебе