Распознавания - Уильям Гэддис

легкой горбинкой, небритый подбородок и обнаженное горло. Левая рука лежала у него на коленях, оцепенев, как и весь он, пальцы загибались в себя, а вокруг сгустившейся крови дыбились вены, куда Джанет потянулась и потрогала ранку указательным пальцем. Ни мускула не дрогнуло ни на его лице, ни где-либо еще; и Джанет повернулась и выбежала, по коридору и лестнице, и из дома, оставляя его там, в темнеющей комнате, где он спал все в той же напряженной онемелой позе, пока розы не поблекли до полос и сами стены не лишились своих границ.

Проснулся он, уставившись прямо перед собой, сразу в то полное сознание, какого достигает только чистейший ужас: кровь в жилах остановилась. На затянувшееся мгновение остановилось все, и кровь без движения была как отлита, твердая, невыносимого веса и непроницаемой плотности.

— Никто не знает, кто я.

Прошла полная минута, прежде чем он шелохнулся; но тогда сразу взлетел на ноги, словно раскалывая эту неровную поверхность пространства, окруженного безжалостными твердыми телами. — Никто в этом доме не знает меня, произнес он; но во рту у него так пересохло, что слова рассыпались раньше, чем он донес их туда, где их могло проявить ухо, и он стоял, посасывая во рту его же внутреннюю часть, изучая эту бесплодную, вдруг незнакомую полость бесчувственным языком, пока ее черты не растворились и тогда он уже смог повторить, — Никто из них не знает, кто я.

Но не успели еще эти слова появиться на свет, как на него напало что-то еще. Он принялся бешено озираться в комнате, где формы отказывались опознаваться и существовали только по отношению к остальным, каждая — присутствие, возможное только благодаря тому, чем не являлось все остальное, каждая — терпящая пространство, которое заполняла, чтобы нести его только как часть целого, что, когда часть выйдет опознать себя, сгинет.

— Кто здесь был? прошептал он. Во рту уже все плыло от слюны, и тогда он сглотнул, поднял озеро на языке и истощил его поверхность о небо и снова сглотнул. — Здесь была она, сказал он, схватившись за подбородок рукой.

Снова стронувшись, кровь на своем пути колюче запалила все внутренние поверхности его тела возбуждением своего существования; и он потопал ногами, потряс руками в воздухе. — Это… это… прошептал он хрипло. Затем схватил одну руку другой и сжал как можно сильнее, пока не исчерпал это равновесие, и тогда сменил их, схватился за вторую первой, и наконец вышел с руками, переплетенными перед собой, и кончики пальцев каждой тужились на костяшках второй.

Весь этот час стоял немалый шум, метались и падали книги, разбивались на бессмысленные компоненты металлические слова шрифта, хлопали двери, и теперь все эти разрозненные осколки суммировались в громе, когда он вырвался в коридор и вниз по лестнице, твердя, — Вы меня не знаете? не знаете, кто я такой? Вы знаете, кто я. Вы не знаете, кто я?… слова, которые тревожили поверхность, следовали одно за другим нестройными артикуляциями его тяжелого дыхания.

Преподобный Гвайн вышел минутой ранее, без шляпы, по голым доскам крыльца так тяжело, что они словно еще не восстановили свою тишину, когда до них добрался он и разглядел огромный силуэт Гвайна, вышагивающего вниз по склону к каретному сараю. Он поспешно последовал за ним, скользя и катясь по сочащемуся ноздреватому снегу, словно это отвесный уклон двадцатипятилетнего прошлого; и не успел он добраться до подножия, как упал, отвесно, так, что корка снега поцарапала ему скулу и — на миг, когда он там лежал, — задавила его повтор, — Вы знаете, кто я. Разве вы не знаете, кто я? Вы не знаете меня?..

Дождь все тяжелее лился на ждущую его насыщенную поверхность; и он уже промок до нитки, когда поднялся. Как раз тогда раздался грохот грома.

Гвайн уже дошел до каретного сарая и распахнул дверь. Там было электричество, и Гвайн стоял на самом пороге, со своей большой рукой на выключателе, и его большой палец дергал вперед-назад, вперед-назад, безо всяких последствий кроме «щелк». — Проклятье, пробормотал преподобный; и затем, чувствуя кого-то позади, сказал, — Бык. Я спустился посмотреть, как тут бык… Но слова едва успели сорваться с губ, как его поднятую руку схватили в темноте с такой тяжестью, что едва не опрокинули; и молния так быстро последовала за последовавшими словами, что и то, и другое уже пропало и трансформация свершилась, когда Гвайн услышал,

— Отец… За меня ли умер Христос?

Громче смеха раскат поднялся и расколол их в ослепительной агонии света, в котором не существовало ничего, пока он не прекратился, и в скрижали тьмы проявился яркий, неподвижный, угасший и незабываемый образ быка в стойле и Джанет, склонившейся под ним.

Затем словно прошли целые минуты, прежде чем сквозь тьму пронесся крик, стремящийся к ним своим хлещущим концом, и ужалил их наземь. Между ними падала вода, из дыры в крыше. В темноте до них дошел запах дыма.

Без предупреждающего неуверенного мерцания зажегся свет. Перед ними на полу лежала металлическая лохань с квадратной дырой, пробитой в дне. Дверь обуглилась и дымилась у петель и замка.

Затем тени вдоль стен задвоились в пляске, каждая походила на ровную темную форму, каждую передразнивал скачущий вокруг искаженный образ, когда появился Городской Плотник с лампой и встал, размахивая ею в двери. — Ну вот! сказал он; и, хоть голос его был негромким, он звенел от подтверждения, когда Плотник направился к стойлу быка Вот! сказал он, развернувшись вместе с лампой, — Вот это мастерский бычий хрен!

Бык переминался на ногах, озвучивая свой вес на дощатом полу, обратил от них свою голову и отдалился.

Гвайн пропал. Они оба одновременно повернулись к двери выглянуть; и когда вместе встали на пороге, силуэт Гвайна уже находился на половине склона по пути к дому.

— Ну вот, сказал Городской Плотник, кивнув и махнув лампой наружу. Его пальто раскрылось на пуговицах до талии длинного исподнего. Чтобы выйти на шум, он натянул штаны и галоши, причем штаны — задом наперед. — Я-то вот на что спустился посмотреть, сказал он, махнув лампой на площадку воздушного шара, которая никак не изменилась с тех пор, как он ее оставил. Затем Плотник воздел лампу над фигурой, застывшей в двери каретного сарая.

— Вот, он упал!

Городской Плотник схватил его за руку. Оба видели Гвайна на земле у дома.

— Он же упал. Ты отпустишь меня помочь?!

— И ты его унизишь, ответил Городской Плотник, не ослабляя хватки, — помогая встать обратно на ноги?

Он остался в