Распознавания - Уильям Гэддис

— Кончай ты, господи. Ненормальный.

— А кто нет-то, при всем… этом, сказал, задыхаясь, Ансельм, размахивая журналом так, что из него вылетела книжица. Она скользнула по тротуару и попала в канаву. — Разве безумие не лучше… всего этого?

Ансельм стоял и трясся. Потом увидел, как Стэнли наклоняется за книгой в канаве. — Брось ее! вскрикнул он. — Брось! Брось! Брось!

Стэнли замер и отошел, но не раньше, чем увидел название. Ансельм наклонился перед ним за книгой, набрав слюну и сплюнув на улицу, когда выпрямился перед Стэнли. Протер книгу о штаны, прикрыв ее при этом рукой. — Господи, пробормотал он, переводя дыхание.

Стэнли поднял руку ладонью перед собой и сделал к нему шаг.

— И хватит… хватит уже быть таким… Ансельм отступил на шаг. — Хватит быть таким, черт возьми, смиренным, сказал он, когда девочка взяла его за руку и оттянула еще на шаг. Стэнли уже взял под руку Макс.

— Ты чертовски хорошо знаешь, что… эта смиренность — вызов, невпопад продолжил Ансельм. — И ты… эта простота… нынче эта простота — она умудренная… эта простота нынче — высшая умудренность…

Они отвернулись и ступили на улицу. Макс вел Стэнли под руку.

— Эй, а что сказала курица, когда отложила квадратное яйцо? Эй Стэнли, сегодня я опять увижу тебя во сне. Эй Стэнли, сегодня я опять увижу тебя во сне. Что сказала курица, когда отложила квадратное яйцо{292}?.. Кричал им вслед Ансельм.

Никто не говорил, когда они шли вместе, пока Отто, после опасливого взгляда через плечо, не сказал — Боже, он же ненормальный, да. Он поднял руку пригладить усы, дрожащие, и спросил, — А что это за девочка?

— Дочка Дона Билдоу, Ансельм за ней иногда приглядывает.

— Я бы свою пятилетнюю дочку к нему и близко не подпустил. Даже однолетнюю, даже младенца бы ему не доверил, да? Я не шучу, серьезно. Макс с улыбкой бросил взгляд от «Коллекторе Куотерли». — Та история о парне, который одевает девушку в детское платье, это о нем.

— О ком? быстро спросил Стэнли и прирос к месту.

— Об Ансельме. Это он так делал, сам.

Стэнли шел, понурившись, уставившись в асфальт, шагая осторожно. Как думаете, это правда, что он живет на собачьем корме? спросил он наконец.

Отто скверно рассмеялся. — А это ты где услышал?

— От него же, он сам мне и рассказал. Собачий корм в консервах сказал, если с кетчупом, то не так уж и плохо.

— Его надо кому-то пристрелить, Ансельма, сказал Отто, — с этой его безумной трепотней о Боге.

— Но читал ли ты его стихи? спросил Стэнли через Макса, который шел между ними с раскрытым журналом. — Был один прекрасный, об Аверроэсе, арабском мыслителе из Средневековья, и о том, надо ли понимать, чтобы верить, или надо верить, чтобы понимать…

— Вы посмотрите, сказал Макс, поднимая «Коллекторе Куотерли» открытым на фотографии скульптуры Липшица, под названием «Мать и дитя II». — Как по-вашему, кто пишет эти программки? Послушайте, «Через некоторое время после того как скульптор начал серию этюдов женского торса, он вдруг распознал в них сходство с бычьей головой.

Он дорабатывал бычью голову, пока не достиг…»

— Но это еще не все, прервал Стэнли, — когда он говорит… когда Ансельм говорит, что Бог стал в нашей литературе сентиментальной водевильной фигурой, что Бог — мелодраматический прием, чтобы заставлять людей в романах переживать…

— Вполне очевидное чувство вины, пробормотал Макс, опуская журнал, чтобы выглянуть из-за него, когда они приблизились к бордюру. Они шли, по обе стороны от него, внимательно глядя себе под ноги; хотя Макс, едва отрывавшийся от страниц, единственный из них знал, куда они идут.

— Но все не так просто. Вам не странно, почему… почему все наоборот? Стэнли выгнул шею, чтобы охватить взглядом их обоих. — Почему конкретно все то, что раньше было жизненными устремлениями, теперь стало тяготами? Я хочу сказать, например… ну, как рождение детей? Раньше они были плодом любви, тем, о чем люди молились прежде всего, а теперь — теперь это цена для… Все стало как бы контрацептивом, всё, куда ни глянь, против зачатия, пока наконец зачать вовсе невозможно. Потом придет время, когда захочешь, чтобы у тебя что-то получилось, то, что ты отрицал всю жизнь, а оно уже не получится…

И голос Стэнли пропал позади, когда они перешли улицу, а он ждал, когда перед ним проедет свернувшее такси. Нагнал их со словами, — Все такое преходящее, все в Америке такое временное… Но Макс уже говорил с Отто, который как раз замер на противоположном тротуаре с распахнутыми глазами, чтобы резко спросить:

— Ей? Я даже не знал, что вы знакомы. Ей нужен врач? В смысле, она с каким-то мужиком?..

— А я, по-твоему, о чем, об утке? рассмеялся Макс. — Так уж я слышал, добавил он, снова двинувшись с раскрытым журналом. — Видать, нам с тобой просто повезло.

— Повезло? повторил Отто, замерев, а потом поспешив рядом с Мак сом. — В смысле, ты… ты с ней спишь?

— Уже много лет как нет, ответил Макс; и, бросив искоса взгляд на Отто, продолжил тем же небрежным тоном, показывая двухстраничную репродукцию в «Коллекторе Куотерли», — Вы посмотрите, называют это «алгеброй страдания», эту фламандскую картину. Гуго ван дер Гус. Отто что-то пробормотал и взглянул на картину хотя бы для того, чтобы чем-то занять внимание. Но замешательство с его лица не сошло, и морщины у глаз, собравшиеся в прищур, так и приковались к «Снятию с креста», пока Макс не перевернул страницу.

— Но… пробормотал он, начав поднимать руку, начав говорить (поскольку, хоть его и видели с журналом, стоившим доллар, открывал он его только раз и то случайно — на Веласкесе).

— Примечательный Дирк Баутс, не правда ли, продолжил Макс о репродукции на следующей странице, на ходу перефразируя подпись, — деликатность, контроль. Даже в черно-белом, в строгих линиях и сдержанном настрое, есть некая «алгебра страдания», не правда ли.

— Этот ван… который на прошлой странице, снова начал Отто.

— Ван дер Гус, в нем чувствовалась ошеломительная неопределенная страсть, не правда ли, прокомментировал Макс, переворачивая страницу — не назад, а к портрету, — Ван дер Вейден, довольно приторны…

— Приторный?.. Стэнли остановил его руку — в первом свидетельстве того, что и сам смотрел на фотографии через чужое плечо.

Ими Макс и пожал. — Тогда заискивающий, сказал он, опуская журнал от руки Стэнли, чтобы перевернуть еще страницу, — ничего от того совершенного контроля… добавил Макс и, перевернув страницу, подпись с которой перефразировал, продолжил, — Все-таки есть сильное