Распознавания - Уильям Гэддис

— Нет. Не ему ей распоряжаться. Это мы принадлежим своим душам, а не души — нам.

— Онтологическая диалектика, сказал Макс, когда они подошли к входу в метро.

Отто остановился нетвердо, словно дрейфовал прочь от них, а Макс панибратски хлопнул Стэнли по плечу и сказал, — Нашим Стэнли движет божественная искра. Слова словно доносились с большого расстояния звуков над водой перед штормом. Он обернулся к Отто, не теряя своей улыбки. — Но нами с тобой?..

Отто так и стоял — рука дрожала в перевязи, ветер ерошил волосы на затылке. — Да, сказал он, поднимая брови, — порой трудно… он слегка подвернул губу, а то у нее появилась склонность дрожать, — трудно отбросить нашу человеческую природу. Потом быстро развернулся и шагнул обратно к тротуару, где встал спиной к ним и поскреб край ботинка. Он услышал, как Макс смеется и окликает его, — Что-нибудь всегда прилипнет… И когда обернулся, Макс исчезал в преисподней метро. Остался только Стэнли, хрупкий на фоне темного неба.

— Что случилось? спросил его Стэнли, когда он медленно подошел.

— Было что-то… ответил Отто, снова глядя ему в лицо, в глаза, тусклые от неба позади. — Что-то…

— Что?.. Стэнли смотрел на него с тревогой.

— Не знаю, раньше, тот момент… сказал Отто, впадая в замешательство. — На миг такое чувство, что ты… что ты и я… Как будто ты был тем, кто раньше был… Он запнулся, осекся и поднял глаза, взяв себя в руки. — Черт возьми. Он ушел, Макс?

— Да, ушел, вниз, показал Стэнли.

— И эта чертовщина, оставил мне это, а сам забрал «Коллекторе Куотерли», стоит целый доллар.

— Хочешь вернуть? услужливо начал Стэнли. — Если я его встречу…

— Та картина, пробормотал Отто, опять глядя в землю. Потер свободной рукой лицо. — Христос на той картине, я хотел на нее взглянуть, хотел снова взглянуть, было в ней что-то… знакомое… продолжил он неопределенно, бормоча, — да и Дева…

После паузы Стэнли сказал, — Но он и должен там быть, Христос…

— Не то, не то, отмахнулся Отто и стоял, схватившись за виски раскрытой ладонью. Потом уронил руку и покачал головой. — Неважно, сказал он. Глядя на Стэнли, попробовал натянуть улыбку. — Божественная искра… пробормотал он тревожному лицу, с накрененными к нему неровными усами. — И что будешь с ней делать? выпалил он с внезапной издевкой.

— Но это, сказал Стэнли, подступая к нему на шаг, — то, что нас всех «убит. Он стоял перед Отто, глядя ему в глаза, ожидая; но увидел только прищур.

— Я его ненавижу, сказал Отто, опять сменяя тему так же резко.

— Кого?

— Его. Макса.

— Но — почему?

— Да… потому что он выживет.

Какую бы улицу она не переходила, черное небо оставалось справа, словно это были туннели в самый «хладный ад»{297} из «Элегии о тысяче детей» поэта, к Борею — и за северный ветер. И потому каждый раз, сходя с бордюра по пути на запад, она старалась не смотреть; и всегда смотрела перед тем, как ступала на бордюр впереди.

Когда она приблизилась к реке, асфальт и дорожки были мокрыми от легкого снежка, пошедшего, когда она вышла. Она миновала пустую коляску и остановилась, в шаге после нее, чтобы оглянуться и убедиться, что та пуста. Потом подняла глаза и улыбнулась женщине, которая трясла шваброй из окна выше, но та только таращилась в ответ, пока она не пошла дальше; и даже тогда подняла взгляд и через минуту опять прекратила трясти швабру, увидев, как незнакомка внизу остановилась дальше по кварталу и присела на мокрую дорожку, помогая присевшему там ребенку с запутавшейся резинкой варежек, — слишком долго, на прищуренный взгляд женщины в окне.

На мосту в противоположном конце улицы локомотив закрыл сцепку с сокрушительным грохотом, тут же пропавшим, оставив медленно истощаться вой от реки за мостом, зависший на частицах ила в воздухе, пока их прибивали к земле сыплющие сверху чешуйки снега.

Где на тротуаре лежал сломанным ящик, она свернула в подъезд в этом последнем квартале Горацио-стрит. Поискала звонок без имени и затем, когда прислонилась к двери, та открылась раньше, чем палец нашел звонок, а его дверь была сразу дальше. Перед ней стояла полной корзина: какие-то бутылки и тюбики, электрические лампочки, а закрыта та дверь была неплотно.

— Спишь? шепнула она, войдя. И тихо закрыла за собой, с рукой на ручке и спиной к двери, медленно, оглядываясь. Потом закашлялась и быстро прикрыла рот, потому что комнату наполняло горькое скопление запахов от тлеющей кучи в камине. Что-то прогорело и просыпалось, дымясь, на пол, и она поспешила гуда и пинками отправила горящее обратно на кирпичи, видя при этом почерневшие края фотографий, сильно укрупненные детали мазков.

Там, среди ярких пигментных пятен на полу, были разбросаны рваные клочки бумаги, рваные куски полотен и деревянные щепки, несколько книг, скорлупа, маленькая щетка из беличьей шерсти. У низкой кровати, куда она подошла и на чей край села, — разбитый стакан, непочатая коробка голландских сигар, кокос и кожаная шкатулка с запонками, пуговицами от воротника, канцелярскими скрепками, двумя карманными ножиками, еще одним ножом, без лезвия, и лезвием без ножа, пуговицами, кончиками перьев, кнопками, разными ключами, латунными шурупами для дерева, одной жемчужной сережкой и двумя заметными большими архаично инкрустированными кольцами из золота. Она наклонилась и утерла мокрые щеки углом одеяла, тянувшимся от узла на полу. Потом выпрямилась, на самом краешке постели, и обернулась, выставив руку перед собой, ласково. — Ты… прошептала она.

Так она сидела еще минуту, словно бы не дыша, затем прошептала вновь, — Ты… но ехидней, — если ты не открываешь глаза, тогда где ты сейчас без меня?

Голая лампочка осветила ее встающую фигуру, и она сказала, — Здесь очень тепло, сделав два и три, и четыре шага, снимая пальто. Его она уложила на высокий стул и снова огляделась, стоя в одиночестве под голой лампочкой и не отбрасывая тени, пока не повернулась и не прошла к последнему целому холсту в комнате, который стоял повернутым к стене, ее тень упала на него и на единственной плоскости расползлась по всей грубой и заляпанной задней поверхности. Она взялась за раму и развернула полотно от стены.

— Ты меня упрекаешь? спросила она, недолго посмотрев на нее, хотя их взгляды не встречались, а потом протянула руку и обвела ее черты. Потом что-то прошептала и резко развернула портрет обратно.

Книга «Фрэнк, епископ Занзибара»{298} лежала на полу у ноги; и она пнула ее прочь. Потом подошла туда, где