Распознавания - Уильям Гэддис

Когда письмо было дописано, она положила его на пол и поискала вокруг, чем бы придавить, нашла кокос и водрузила его на листок. Затем по пути к двери запахнула пальто, дважды, каждый раз — после того как склонялась к полу и выпрямлялась, и вышла. Смятая двадцатидолларовая купюра, прилипшая к ее подошве на штандоле, в который она наступила, отвалилась раньше, чем она вышла на улицу.

Вот письмо, что она написала — и оставила там.

Ты:

У требований живописи самые что ни на есть потрясающие последствия В моей жизни на данный момент ты — одно из них

Перспектива с тех пор, как Де Кирико манипулировал ей пластично, решил в своих живописных парадигмах, теперь существует в разуме; ностальгия; сородственная изоляция; пленум; плайя, где — обязательно — увидеть воду, выйти немедленно после дождя и увидеть широкую ровную землю, обязательно посетить раньше. Для мыслителя живопись изощренна, как наказание: отвергает мысли его гробокопателей, его собственный смертный лик и его финальное любопытство, ведение его костей — скелет: который он осознает всегда, миг за мигом выходящий к тому статичному освобождению, которое он, мыслитель, не может радостно пересидеть, нечто отдельное, сотрясающее его кости Возможно, окаменевшее сердце, или мозг, глаз, нерожденное дитя смачно перекатятся внутри, чтобы греметь там, как мертвец гремит в море, а не найдут решение отрицать все это, творение, не растворитель, чтобы кости исчезли, сделать невероятностью чужую радость, не отрицать бесценный уход в смерть.

Поскольку картины в услужении моих страстей, я не могу гнушаться ни одной уловкой, чтобы их достичь.

Писать значит усиливать, вспоминать, но что я могла вспомнить здесь, в этом месте, где, по правде говоря, меня никогда раньше не было? улицу случайностей, замышленных случиться со мной?

Хроникеры, заменяя инстинкт, становятся нами все больше и больше, чтобы терять нашу рассудительность, но как я могу отказаться от этого клеветнического имени, когда я буду писать, а потом на этом настаивать?

Вестимо, добрее будет не настаивать, или исследовать менее прямо, более скрыто: спросить мою мать, не мой мозг; «что за девочкой я была?» и любовника: «что за женщиной я стала», чтобы определить странное значение признания этих эпизодов краски, как разведенных с мотивацией обстоятельства

Это, впрочем, поместит все, в целом, на другой уровень бытия, а значит, каждый бред моего энергичного мозга встречает сам себя один в этом предприятии, этой демонстрации себя.

Само лишь совпадение материалов в распоряжении человека не может создать ни картину, ни даже путешествие, где ничего как не выбрано, так и не потеряно в странствии, путешествие, которое и правда могло бы никогда и не предприниматься.

Рисовать без средств, страсти или оправдания — сомнительная польза, привычка, сброшенная с разума, или, в нерешительный момент, «разве не хорошо, что пошел дождь?» или «кто это был, приходил повидать меня в три часа пополудни?»

Законотворец, неспособный формулировать законы, может быть художником, или страна, где, когда нарушаются законы, наказывают не преступника, но законотворца, может породить художников. В любом другом месте художник обязан бороться, чтобы стать тем, кто он есть.

Укорененные внутри нас основные законы, радостно забытые, как назначенная под постыдным давлением нежеланная встреча, — это непростой для поиска труд. Художник, говорящий без языка, абсурдно безумен в попытке это делать — и все же неизбежно обречен на такой разговор.

Распознавать, не утверждать но вмешиваться. Примечательная иллюзия?

Живопись, знак, чью реальность на самом деле — я — никогда не брошу, живопись и есть я, всегда внимательна ко мне, подражает тому, что я никогда не меняла, дополняла или предавала. Объект или образ ли я сама, они одновременно, оба — реальные или вымышленные, они оба — конкретные или абстрактные, они оба — точны и в пропорции к этому непропорциональному Я, которое будучи с ведома или без ведома ни тем и не другим, и все же способно творить его, сплавленное в единое целое, быть может, даже не сплавленное, но действительно с самого начала целое, я также оба и то, чем я обязана, без изменения, дополнения или предательств, быть.

Художник, озабоченный своей смертной сохранностью, равнодушен, потому что боится изучать, парадоксально жертвует той самой сохранностью, поскольку ему не будет позволено сбежать от живописи.

Он будет писать картины — или они взбунтуются и заставят работать его, несчастного в их хватке. То есть он непроизвольно обязан прожить их холодными, какие они есть, статичными, извращенно с теплом и движением, которые он не может знать, но чувствует болезненно, птица с разбитыми яйцами внутри.

С другой стороны, не-художник — каким бы ни был находчивым, — писать не может. Он не может сказать, ну, «Я не получил работу, но все равно скажу, что получил» — этим искажением факта он вводит в заблуждение, не себя, а других людей, пока не настает тот момент получить плату. Если нечего показать ценного, факт исчезнет. Нет факта кроме ценности.

Художник, как ни печально, знает, что опыта самого по себе недостаточно, у опыта не хватает пропорций, измерения, перспективы, скорбно художник поедает свою жизнь, но не имеет права ее переварить, это припасено для друг их, он не знает, но должен каким-то образом, любой ценой знать, затем наказывается за демонстрацию этого знания тем, что этому знанию помогают на пути из мозга в мозг.

Кажется вполне разумным, что мы изобрели цвета, линии, формы, способные существовать, представляющие бытие, следовательно, вполне разумно, что и они, в свою очередь, позже, изобретают нас, наши идеи, направления, мотивации, с великой дерзостью, ведь мы сами вешаем их на свои стены. И что же за невежливыми гостями они оказываются: хоть картины отличаются от жизни энергией, художник никогда не сможет быть «меной своим картинам, так полноценны, так независимы они от действительности Представьте их удовольствие от этого.

Они, своим превращением в идею человека, мгновенно его уничтожают. Трагический жест, что на деле ведет к трагедии, но дьявольски существует лишь в отсутствие трагедии, все же ее размножает, однако их самих, как это ни нелогично, недостаточно, поскольку они сделаны не из идей, они сделаны из краски, все остальное на самом деле мы.

Картины — метафоры реальности, но вместо помощи реализации затмевают реальность, что куда более глубока. Единственный способ обойти картину — абсолютная смерть{299}.

— В следующие шестьдесят секунд закройте глаза и попробуйте обойти