Распознавания - Уильям Гэддис

— Вот, сказал Отто, протягивая пустую руку, которая через какое-то время медленно упала. Мне жаль из-за… Я могу… Она ждала, все с той же недостигнутой улыбкой. — Ты в порядке?., повторил он, впервые замечая огромные кольца сережек сами по себе. До этого момента они просто дополняли ее фигуру.

— Ей нужно на долгую прогулку, поскольку сегодня ей нечего было есть, сказала она Отто, — и доктор положил ей в живот сульфат бария, чтобы сделать рентген и узнать, есть ли у нее желудок. Разве не смешно? добавила она после паузы.

— Да, но ты… в смысле, я слышал, что ты… что с тобой что-то случилось вчера ночью…

— Вчера ночью, повторила она, отворачиваясь от него, — вчера ночью она сделала большую глупость, включила газ… Вдруг она развернулась к нему, интонация — издевательский смех, и глаза — ярко открыты: он переводил взгляд с одного на другой, видел в обоих собственное растянутое отражение. — Включила газ, когда счет и так большой!.. И она позволила ему еще миг таращиться в отражение на поверхности глаз, прежде чем отвернуться и сказать, — Но потом пришел Чеби и все было хорошо.

Отто потер лицо и что-то пробормотал, не оборачиваясь к Чеби (куда смотрела она, через его плечо), сидевшему и дымящему сигаретой в комнате за ним. — Ах да… сказал он и сделал шаг от нее, уронив руку, глядя вниз, туда, где между ними кончался половик, нарисованный на полу.

Она подошла к комоду, что-то поискав, платок, и оставила его стоять, озираясь, но обводя глазами комнату позади себя. — Вижу, наконец повесила зеркало, сказал он, с немалой неприязнью, глянув в него увидеть свое лицо, срезанное на подбородке. Когда она ничего не сказала, он добавил, — Оно тебе явно нужно, чтобы так раскраситься.

— О нет, краска не для зеркала, сказала она, глядя на Отто, в полуобороте от открытого ящика и вцепившись в него. — Но теперь здесь живет несчастное привидение. И когда оно приходит, она прячется перед зеркалом, где ему ее не найти.

Отто пробормотал — А…, глянул в другую комнату, достал сигарету. Закурил, притоптывая по полу, в поисках, куда бы выкинуть спичку. — Что это? спросил он вдруг, у книжного шкафа, мыском переворачивая вверх ногами рисунок на полу, где его нашел. — Почему… кто это? спросил он, наклонился подобрать его и разглядеть поближе.

— Кто-то, сказала она.

— Но где ты… откуда ты его знаешь?

— Это просто кто-то, сказала она.

— Но это… что с ним не так? Он уставился в лицо: оно уставилось в ответ, точно такое, но совершенно не такое, как он помнил, преданно точное, но все честные линии перевелись в идеальную ложь, словно лицо, увиденное наизнанку.

— Это смешная шутка, сказала она вдруг, громче, и рассмеялась, но смех уже пропал, когда он взглянул ей в лицо.

— Нет, не смешно, сказал он, снова посмотрев на портрет. Начал поднимать его из любопытства перед зеркалом, а потом резко бросил на пол и повернулся к ней. — Ты можешь выйти прогуляться?

— Ей надо на долгую прогулку с химикатом в не-желудке, сказала она. Она уже надевала перчатки.

Когда они выходили, Эсме остановилась в двери. — Ты будешь здесь? спросила она Чеби. Тот кивнул.

— Но останься!., сказала она с отчаянным шагом к нему.

— Конечно, куда я денусь, сказал Чеби с кресла, и подмигнул ей и улыбнулся, едва приподнимая концы своих тончайших усов.

На этом она лишилась оцепенения и пожухла у косяка открытой двери, улыбаясь ему.

Отто ждал наверху лестницы. Когда они вышли, он забросил конец зеленого шарфа через плечо и заговорил как можно непринужденней, — Где ты вообще взяла эти сережки?

— У нее они были всегда.

— Никогда их на тебе не видел. Даже не знал, что у тебя проколоты уши. Она ничего не сказала. — Не больно? В смысле, такие большие.

— Да, ответила она отворачиваясь, — ей от них больно.

Отто подумал взять ее за руку, но не взял, все еще. К тому же он шел справа и мог лишь задевать ее локтем на перевязи. Он думал о рисунке, который нашел — и оставил — у нее на полу; на самом деле он испытывал к нему горячее любопытство, но отложил, как откладывал взять ее за руку, пока они не отойдут подальше от двери (как будто на незнакомой ей территории она будет на милости его защиты): все это, хотя автопортрет так и висел у него прямо перед глазами, когда он сказал ей, — Мне надо скоро встретиться с отцом, где-то через час. Когда она не отозвалась, добавил, — Впервые.

— Это хорошо, сказала она.

— Не знаю, насколько хорошо, сказал он. — Сама представь, быть в моем возрасте и встречать старика впервые. Он помолчал, пока они свернули за угол и отсортировались от идущих там незнакомцев. — Со влекитесь ветхого человека с делами его, говорится в библии, и облекитесь{311}…

Вдруг она взяла его за руку, всю его перевязанную — в свою. — Ты знаешь?., сказала она.

— Что?.. Он попытался дотянуться рукой из конца перевязи и пой мать ее за ладонь в перчатке, но не мог ничего нащупать.

Я узнала, что там никто, сказала она, с сокровенным доверием.

— Никто?

— Вчера ночью раздался стук в дверь. Я открыла — а там никто. У моей двери на самом деле был никто. Пришел навестить.

Отто пробормотал и быстро взглянул на нее, на голубые пустоты ее глаз в свете улицы. — И… никто вошел? сумел выдавить он, потянувшись правой рукой к ней.

— Нет, сказала она, и отпустила его так же резко, как схватила.

— Так слушай, ты знаешь… тебе нельзя… нельзя слишком волноваться понимаешь, в смысле после того, что случилось.

— Ты тоже знаешь, что случилось? спросила она, глядя на него с немалым удивлением.

Отто посмотрел на нее с возбуждением. Да, он ничего не понимал; но она с ним, они вместе после как будто очень долгой разлуки, и — Все это… сказал он, — Все это…

— Он занимался с ней любовью, а потом она ушла.

— Что ты сказала?..

— Любовью, что пахла, как лилии Мадон-ны, продолжила она, и ее голос ровно поднимался к плоскости изумления и отрешенности. — Да, сказала она с напором; потом ее голос упал. — Как гной святого Иоанна Креста.

Он уже начал обходить ее, чтобы обнять, но она остановила его на месте выражением бесконечного упрека.

— Что пахла, как лилии Мадон-ны, сказала она этим