Распознавания - Уильям Гэддис

шелохнулась, не пыталась шелохнуться, она стояла и ждала с как можно ниже опущенной головой. Тогда он сжал свои ладони, глядя за нее, так быстро сгребая все то, что чуть не потерял.

— С тобой все будет в порядке одной? спросил он.

— Теперь да.

Отто наклонился и подхватил свою перевязь. — Увидимся позже, сказал он. Через полквартала он оглянулся, чтобы увидеть, как она уходит от него.

Воздушные шары, часы, подушка-пердушка, текстильные краски и лекала, зеркальце в позолоченном футляре с шелковыми кисточками, Ваш портрет маслом (настоящая оригинальная картина маслом) по любимому фотоснимку, полотно 4½ х 5½ дюйма, декоративный деревянный мольберт и палитра — бесплатно; пыльная игрушечная промокашка; пыльная игрушечная собачья какашка; говорящая кукла; Богородица, Пражский Езулатко и Святой Иосиф в карманном футляре с подписью, золото 24K, 25¢; Венера Милосская с часами в животе; фигурка — швейная катушка (под качественный костяной фарфор); рождественская открытка с приложенной 180-страничной настоящей Библией размером с марку; кукла чревовещателя; фальшивое лицо, на другом фальшивом лице; все это, как и многие другие более надежные, красивые, полезные, вдохновляющие вещи, лежало перед глазами Отто, где он остановился заколоть перевязь. Булавка пропала. Он сделал узел, неуверенно скрытно обеими руками, и нащупал кошелек, прежде чем сунуть руку в карман штанов, поскольку она дрожала. Мимо в обоих направлениях проходили люди. Один толкнул его сзади и воскликнул,

— Иаа, йаааа… Рука в перевязи в ужасе взметнулась, когда он уставился на своего торжествующего нападающего, человека ниже трех футов ростом, уставившегося на него широкими глазами, с огромным красным носом и большой щеткой усов, висящими на пустых проволочных очках. Через несколько шагов он был в баре, где музыкальный автомат играл Eine kleine Taverne im Golf von Napoli{313}, и попросил пиво. Вдруг он совсем озяб. Поднял руку со стиснутой в ней монетой, постучал ею но стойке, глядя непоколебимо прямо перед собой, на глаза своего отражения в зеркальном шкафчике над рядами бутылок за стойкой. Он был здесь один, не считая бармена; и закурил свою последнюю сигарету.

Дверь снова открылась, и вошел человек в помятом костюме Санта Клауса, без бороды и колпака, но с густо заросшим подбородком.

У стойки он дружелюбно взглянул на Отто и затем сказал, — Налей-ка нам что-нибудь с улыбкой внутри, Джимми. Мое особое. Тут-сьют[177], Джимми… Он подмигнул Отто. — И чем тутей, тем сьютей.

Не мигая, Отто отвернулся обратно и положил ладонь на лоб, локоть — на стойку, а монету — в руку на перевязи, в ожидании. На миг закрыл глаза.

Бармен пришел с пустыми руками, открыл зеркальный шкафчик, чтобы достать бутылку бурбона «Олд Хевен Хилл», и вернулся к мужчине в помятом костюме Санта-Клауса.

Отто шмыгнул и открыл глаза. На полке за стойкой, далеко вне досягаемости, стоял ящик с пожертвованиями для Общества Святейшего Сердца. На нем — цветная картина с Христом, обнажающим Святейшее Сердце, — по виду, на полуоткрытый взгляд Отто, как человек из сыск ной полиции, показывающий значок. Отто уставился на нее и пробор мотал что-то под нос. Снова шмыгнул. Горели его волосы от сигареты между пальцами. — Черт, сказал он, и затем, — проклятье. Потушил сигарету в пепельнице на расстоянии руки и поднял глаза в поисках бармена, как раз подходившего с пивом.

— Пятнадцать, сказал бармен. Подождал, пока Отто пошарит в карманах и наконец присовокупит теплую монету из руки на перевязи к холодной из куртки. — Мы здесь принимаем только американские деньги, приятель. Бармен бросил холодные блестящие два цента с половиной обратно и подождал, отсутствующе глядя, как дымится в пепельнице сигарета Отто, пока Отто найдет пятицентовик. Тогда он сгреб монеты, забрал сигарету и ушел обратно в заднюю комнату.

— Но… Отто поймал слово раньше, чем оно вылетело. Стиснул руку на стакане и уставился прямо перед собой. И добрых полминуты соображал, что ни щетинистый подбородок, ни приплюснутый нос, ни оттопыренные уши, ни желтые глаза, в которые он уставился, — не его.

Он развернулся и направился прямиком в телефонную будку. Там он набрал SP 7-3100. — Алло? сказал он в трубку. — Хочу сообщить об употреблении наркотиков. Героин. Если немедленно поедете по этому адресу… Что? Нет, я бы предпочел не называть свое имя.

Стеклянные двери закрылись за ним медленно, и снаружи его можно было видеть уставившимся сквозь накарябанную на стекле конфигурацию

 — посвящение, что при других обстоятельствах могло бы напомнить остроумный совет сэра Уолтера Рэли королеве Елизавете, когда он нацарапал алмазом на окне «Подняться рад бы, но боюсь упасть»{314}.

Музыкальный автомат играл Fliege mit mir in die Heimat{315}. Бармен потушил сигарету наполовину недокуренной, будто свою. Человек в помятом костюме Санта-Клауса стоял спиной к стойке, облокотившись на нее. — Хорошая фриска, сказал он, глядя на стенную роспись, откуда над пустым озером уставился лось. Но часы, хоть и висели высоко в небе, где в осенний полдень этого пейзажа лося было бы солнце, шли против часовой стрелки, — для удобства посетителей, которые могли видеть их в зеркале.

— Я когда-то знал одного мужика, у него была такая фриска, сказал человек в помятом костюме Санта-Клауса. — Только не там, а на потолке, добавил он задумчиво, — И была это баба.

V

Вера нашего народа в Бога должна провозглашаться на наших национальных монетах. Вы поспособствуете подготовке такого носителя, без лишних отлагательств, с девизом, выражающим как можно более кратко и емко это национальное признание.

Казначей Авраама Линкольна — директору Монетного двора

— Я не могу жить с тобой и быть христианкой, кричала, вцепившись в край грязной раковины, женщина в ответ на стон из соседней комнаты, та, чьи предки собирались у подножия Яникула в Древнем Риме и продавали, что было продавать, в провонявшей чесноком меритории — убогой таверне на берегу Тибра.

— Ты и не христианка, никогда не была. И стон возобновился.

— Когда ты прекратишь так ужасно ныть, потребовала она, та, чьи предки препирались друг с другом, спрашивая, «Как он может дать нам есть плоть свою?»{316}

— Молчи. Ты только поэтому за меня и вышла. Ты хотела выйти за христианина, хотела выйти за доброго католика. Ну так горбатого могила исправит.

— Заткнись! Она выкрутила вниз звук своего слухового аппарата.

И настала тишина. Длилась она целую минуту, а потом обе комнаты наполнились криком столь жутким, что остановили бы непривычное сердце, дыхание и кровь на все нескончаемое