Распознавания - Уильям Гэддис

— Слышу я тебя, сказала она устало, у раковины, и выключила слуховой аппарат.

— Ну так хватит говорить со мной как с обычным бандитом. Ты хоть раз видела меня с оружием? Я хоть кого-то обидел, кроме одного раза и то по ошибке, это все знают, и не сосчитать все службы, которые я за нее отстоял. Он наспех перекрестился и выбрал волосы на вечер — щедрую черную шевелюру. — Не то что этот пацан, он бы и за родную мать службу не отстоял. Неряшливый и никудышный. Когда я был дома и мог поделиться с ним знаниями и опытом, всегда пытался его учить. Учил, как взламывать американский замок полоской целлулоида. Учил, как вскрывать замок смоченной ниткой и щепкой. Учил, как изображать искривление спины, или искривление ноги. Меня вот никто не учил. Сам выучился. И было тяжело, а у него был я, рядом, его родной отец. И чему он учится? Да ничему. В жизни не работал ни дня. Думаешь, и назову такого лодыри сыном? Он теперь как все, они не учатся своей работе, не изучают свои материалы. Покажи мне человека, кто сделает такой идеальный зеленый цвет, продолжал он, опускав взгляд на двадцатидолларовую купюру. — Это дело не для лодырей, это дело для художников, ремесленников.

Мистер Синистерра помолчал, пристраивая черные волосы поверх собственных — редеющей текстуры ранней седины. Потом продолжил тише, — У него нет таких устремлений, как у его отца. Я пытался учить его делать медные клише, цинковые клише, стеклянные клише. Единственные платиновые, что я сделал, он мне чуть ни испортил. Всего раз он пытался что-то сделать один, пытался сделать фискальные марки. Я ему помогал всю дорогу, как старый мастер, чистить медное клише бензином, делать восковую основу, смягчать капелькой лавандового масла Он сделал халтуру. Пришлось все выбрасывать, пока он не втянул нас всех в неприятности. Даже цвет — думаешь, он мог отличить один зеленый от другого? Он его и от красного не отличал. Его отец — ремесленник, художник, а он — не больше чем лодырь.

Мистер Синистерра припорошил черные волосы на место. С кухни раздавались звуки, но не ответные слова; только звон кастрюль. — Сейчас не старые времена, сказал он, глядясь в зеркало. — Тогда можно было выдать позолоченный четвертак за десятидолларовый золотой. Не времена Пита Маккартни и Фреда Бисбуша, и Большого Билла Чудилы, времена, когда Брокуэй сбывал сотню тысяч как нечего делать. Не времена, когда Джонни Джентльмен расплавил Аскотский кубок.

Он подошел к вешалке выбрать галстук. Отщелкнув Итон и Харроу, он приподнял мягкий темно-синий с зазубренными красными полосами почетного артиллерийского полка, пораздумал, а затем вернул на вешалку рядом с висящим протезом руки. — Это дело не для лодырей, это дело искусства. Знаешь размер места за Гамильтоном на десятке? Меньше одной сто двадцатой дюйма. И ты зовешь это делом для лодырей? Когда пацан делал фискальные марки, он даже не старался. Кислота попала под воск и все перекосила. Думаешь, его это заботило? Он и не заметил разницы. Что хуже, чем укусы злой змеи, чем такой пацан{324}, ты меня слышишь? Ты-то в жизни книги не читала. Ну да неважно. Большое разочарование для отца, когда сын не интересуется отцовским делом и не желает его продолжать.

Свинья, выбитая на монетах Элевсины, когда там чеканили свои первые независимые деньги в четвертом веке до н. э, свинья очищения, — вот что украшало галстук, который отобрал мистер Синистерра и повернулся к зеркалу повязать на шее в манере рождения великой традиции. — Большое разочарование, что он не ценит нашу традицию, сказал он. — Наша семья была не последними людьми в Салерно, все наши секреты поколениями передавались от отца к сыну. Думаешь, его это заботит? Мой отец мной гордился. Он повернулся надеть пиджак, обмахнув лацканы и застегнувшись перед зеркалом. От взгляда на себя его грудь надулась.

За ним стояли Протоколы сионских мудрецов; и великодушное пожалование Константина, хотя этот император уже пять веков как умер, когда дух его великодушия одержал верх благодаря римским поддельщикам, чтобы передать всю Западную Европу папству{325}. За ним стояли указы, дарственные на землю и завещания, искусство составления которых стало обычной отраслью монашеской индустрии, так уж старались те монахи сохранить в Средневековье горящим свет знания, который помогали загасить во всех других местах. За ним стоял Поликрат, чеканивший позолоченные свинцовые монеты в собственном царстве Самос; и Солон, введший смертную казнь за подобную оригинальность — в своем. Кнуд рубил виновным руки; а Англия, сбежавшая из его империи и уже в скором времени покорившаяся норманнам, лишала не только рук, но и глаз, — рана наказания под солью кастрации, которая все равно ничего не меняла, ведь даже в годы правления Эдуарда III сочли необходимым четвертовать целый ряд одаренных клириков.

Историки, рвущиеся спасти какое-то подобие системы из хаоса прошлого, отмечают, что центр цивилизации испокон веков сдвигался на запад: от азиатского острова Поликрата и Афин Солона — в Римскую империю Константина девять веков спустя, во франкский лабиринт Карла Великого, еще дальше — к Кнуду Великому в миллениум, через канал центр пришел в Англию четырнадцатого века при Эдуарде III, переводил там дыхание (пока позади, в Италии, выдохнули слово «Ренессанс») три века, готовясь к скачку через океан на берега Нового Света, где первые поселенцы (сбросив ярмо тиранического невежества — религиозные гонения) развивали культуру, основанную на чистом разуме, и познакомили со своим цивилизованным искусством индейцев, подделывая вампум из фарфора и кости. Они процветали. Тяжелый труд был единственным выражением благодарности, которое требовало их божество, и в качестве награды тому можно была ожидать накопления денег; хоть Пенсильвания и ввела позорный столб с прибитыми к нему и отрезанными ушами с добавкой в виде тридцати девяти ударов кнутом и штрафа, те преданные создания не дрогнули. Но, как и столь многие выдуманные жрецами мистические ухищрения, что соскальзывают и оползают{326} в руки обывателя, где и гибнут, и это стало кустарным производством: торговцы, цирюльники и бармены выпускали деньги, стараясь не отставать по мере сил от тысяч разных банков, занимавшихся тем же самым. До войны за сохранение Союза треть бумажных денег в обращении считалась подделками, а другая треть была выпуска банков, мягко именованных «безответственными». Между тем инспекторы ходили от банка к банку, следуя за эталонным