Распознавания - Уильям Гэддис

схема ведения разговора, известная в настоящее время как «метод Сократа», основывалась на получении от оппонента целого ряда утвердительных ответов»): сама суть прижатия к стенке — не истина, которая не имеет рыночной стоимости (и более того, довела до смерти лукавого грека), а «высокая рыночная стоимость». Появились Христос и Конфуций, чтобы привести Золотое правило нравственности и откланяться, оставив мистеру Пивнеру (и четырем миллионам других людей) остроумный секрет скромности, который при аккуратном применении уводил жертву в противоположную сторону к самовозвеличиванию, иллюзии власти: более того, порой (когда уставал) мистер Пивнер чувствовал, что наивысший секрет — в том, чтобы вести себя, как половичок, представлять себя миру жизнерадостным дурачком без собственных идей, добродушным недоумком, подставляющим другую щеку, олицетворять ницшеанское представление о христианстве, прирожденного идиота без корыстолюбивых интересов (впрочем, все это время пряча полмиллиона ярдов ткани для обивки в рукаве).

Более того, автор уверял: единственное, что отделяет мистера Пивнера от звания идиота — капля йода на пять центов в щитовидной железе (не самая высокая рыночная стоимость, даже для скромности). «Капля йода, которую можно купить в аптечном магазине на углу за пять центов…» И в самом деле, в целом тон книги был смиренным — пусть, возможно, самоуспокоенным и нескладным, в пропорциях верблюда, проходящего через игольное ушко.

Мистер Пивнер пролистал страницы, глядя на знакомые заголовки, Основные методы обращения с людьми… Шесть Способов Понравиться Людям»… Двенадцать Способов Склонить Людей к Вашей Точке Зрения… и его голова кивала. Он очень устал. На заднем плане, без внимания, изливалось радио, приглушенное, Реформационная симфония. Почему столько внимания, столько времени переводились на эту книгу, лежащую на его узких коленях? Мистер Пивнер находил успокоение в цифрах: любое издание с миллионным тиражом внушало уверенность, а в стране, где душевные расстройства тяготят людей сильнее всех остальных человеческих хворей вместе взятых, тираж в четыре миллиона давал уверенности больше чего угодно: на каждых двадцать четыре грамотных гражданина старше четырнадцати один купил эту книгу — не гадая уже о том, сколько экземпляров с загнутыми страницами и подчеркнутыми строчками циркулировало среди оставшихся двадцати четырех. А значит, тут гарантировалось больше, чем успокоение; это была неотъемлемая часть жизни вокруг него, невзирая на тех, кто насмехался (ведь и они вынуждены разделять его жизнь, завоевываться и подвергаться влиянию, какими бы ни были их религии, их устремления, какими бы ни были их причины для приличия, их основания для любви, как они могли надеяться различать то, что они предлагают, и то, что им дают?); а тех, кто ее осуждал и принижал, лучше не сходя с места осудить как опасных в лучшем случае, ожесточенных, по меньшей мере неблагодарных, подводящих даже не добродетель (у которой нет ни определения, ни страны), а тот заговор самосохранения, что зовется патриотизмом.

Тик, нападавший от усталости на нижнюю губу мистера Пивнера чуть левей центра, напал и теперь разбудил его к выражению нерешительной эмоции. Тик не прекращался, а тянул за губу вниз быстрыми рывками, словно мистеру Пивнеру внезапно задали вопрос, ответ на который он знал — и боялся сказать. Вдруг он посмотрел на часы. Поднял их, поднес к уху. Встал (все еще с книгой, открытой), взял трубку и набрал О, — Я бы хотел просто узнать время, сказал он. (— Вам нужно бюро времени?) — Нет, я бы просто хотел узнать время, пожалуйста. (— Простите, мы не можем сообщать такую информацию…) Он повесил трубку и посмотрел на радио, в ожидании. Реформационная симфония его нервировала, как и любая подобная музыка (зовущаяся «классической»), как и слово «Гарвард»; но иногда его сражал такт из «классической» музыки, последовательность аккордов вроде тех, что изливались сейчас, ощущение одиночества и подтверждения одновременно, чувство чего-то утраченного и чувство узнавания, которого он не понимал. Должно быть, сейчас время принимать лекарства перед выездом в Даунтаун.

Симфония продолжалась, когда он оставил ее и пошел в ванную. Он предпочитал такую музыку, которую не приходилось слушать. Останавливал его только человеческий голос по радио, поднимал его голову в ожидании, словно сейчас кто-то донесет нечто великой личной важности — ему. И в самом деле, у этого голоса, бестелесного, всегда был такой тон; и все еще слушая, в ожидании, мистер Пивнер садился обратно и ждал. Над ним посмеивались — как-то раз сказали, — Но ты же это не слушаешь? Зачем забиваешь голову? и о рекламе в печати, — Но ты же это не читаешь, правда? Зачем забиваешь голову? Что же за аномалия в нем продолжала твердить, что человеческий голос надо слушать? печатное слово — читать? Чем был этот ожидающий взгляд, если не надеждой? эта бдительная усталость, если не верой? это недоуменное неумение проклинать, если не милосердием?

Комната наполнилась истошным звонком телефона. Тот сотряс металлические паруса военного корабля, принес нестройный перезвон битого стекла и исступленную тень движения, скоординированного в припадке: с выдохом хриплой придыхательной согласной приветствия, ожиданием, слушанием все остановилось:

— Привет! Это Мерибет Уотзон, из Нью-Йоркской телефонной компании… сообщило по секрету радио, не меняя выражения своих черт — решетки, ручек и подсвеченной улыбки; и какие тени двинулись в комнате, те не торопились удаляться, — те, что еще лежали на стенах, включая черные очертания трубки на рычаге, где он уронил ее мертвой, — почти минуту назад.

Мистер Пивнер стоял, дрожа. Он только что разбил последнюю ампулу инсулина. Было уже поздно выходить за новой и возвращаться.

— Друзья, не верьте мне на слово. Вы сами себе обязаны узнать подробности нашего бесплатного предложения. И слушайте, друзья, когда вы в следующий раз…

Действительно, уборщик в офисном здании мистера Пивнера не звал его по имени. Действительно, со времен издания этой книги уровень разводов почти удвоился. Действительно, он читал в заголовках о мужчинах в правительствах, которым помогал избираться, мужчинах, которые, может, и не знали свою работу, зато уж точно знали, как обращаться с людьми, мужчинах, которые шагали с передовицы в дорогих костюмах, с улыбкой, с поднятой в дружеском приветствии рукой, на пути к следственным комиссиям, которые заинтересовались их удивительными доходами, сдувая улыбки, имеющие высокую рыночную стоимость.

«…в порыве искренних чувств…» Когда он надевал зеленый шарф, за его нижнюю губу потянуло, и он попытался ее поджать. — Друзья, вы обязаны своему здоровью и здоровью вашей семьи…

И царь Давид, что он сказал в своих покоях над воротами, когда Иоав расправился с его сыном, еще висящим в ветвях дуба?

Мистер Пивнер надел пальто, положил в карман иглу и шприц. Выключил радио — любезно дождавшись, когда голос договорил предложение. Оставил