Распознавания - Уильям Гэддис

— Ууууффф… у меня тоже есть религия, господа…

— Выставь их отсюда, через боковую дверь.

— С Рождеством, господа… это что, бал полицейских?

— Для отеля будет некрасиво, если выгнать их через парадную дверь. — Мелкого я уже видел, стоял перед дверями, теребил одежду, сказал высокий посыльный, когда восстановилась тишина.

— Это вредно для отеля, такие вещи. Еще рановато, сказал управляющий. — И все равно с ними нужно быть великодушней.

— Уснул прямо у меня в руках, один в один мой старик. Некоторых уже не отучишь, как моего старика, ему хоть глаза завяжи и прикуй к кровати, он все равно найдет.

Оба отошли, чтобы пропустить запыхавшегося молодого человека. Одна его рука скрывалась под пальто. Он остановился, потянул за кашне, озираясь. Потом сдал пальто и пошел в бар, не снимая кашне.

— Даже не говори мне, что этот уже не перебрал, сказал высокий посыльный.

— Так Рождество, заметил управляющий.

Зеркало за стойкой было матовым и с такой небольшой выпуклостью, что представавшие перед ним обретали здоровый цвет кожи, фигуры не искаженные, но лица чуть более худые, и он показался серьезнее, а она приобрела тонкость черт, утратила вес и годы, собравшиеся в сговоре под подбородком. Бледные губы Отто, поджатые в напряжении, предстали темными линиями решимости, разброд волос на верхней губе — застенчиво отчетливыми усами. Он приподнял бровь. Смочил губы, подвернул верхнюю. Левая бровь поднята, веки приопущены, губы влажные, приоткрыты, их уголки смотрят вниз, трясущаяся рука зафиксирована стаканом, и вот так он повернулся к женщине рядом. Она уставилась прямо перед собой. Он вернулся к зеркалу, где ее глаза в засаде поймали его, и Отто почувствовал себя обманутым, подловленным; и быстро перевел взгляд обратно на свое отражение. В какой-то полуклассической погоне катились литавры из скрытых динамиков, стоявших без присмотра, раскатывались до крещендо, провозглашавших поимку, затем чахли, когда добыча сбегала.

Блондинка прокашлялась. Это был не деликатный необязательный кашель леди, привлекающий внимание, которое она пьет глазами, а животный звук капитуляции перед реальностью. И все-таки, взглянув на нее, Отто увидел только ее глаза, когда она повернулась и встала с барного стула. Она отступила в двух направлениях одновременно, и Отто выбрал зеркальное отражение, чтобы провожать взглядом ее короткие пружинистые шажки и уступающий намек бедер. Среди отражений столов и портьер она сбежала в матовое стекло, но утвердила его в роли охотника, и он сделал вдох, глубокий, словно воздух был свежим.

И вновь увидел в зеркале себя, как будто с расстояния в две тысячи миль. — Какой ты коричневый, сказала Эстер. — И весь в белом… Время еще было.

В детстве у Отто была фантазия, которую он с детским чистосердечием, рождающим подобные убеждения, выдавал за факт себе и своим друзьям. Примерно в то время, когда он узнал, что у него есть отец, — или должен быть, — погиб во время горного восхождения Альберт, король Бельгии. Нетрудно было сложить два и два: он рассказывал, что его отец погиб в горах, и тем самым принял на себя особенную мантию принца.

Спешно озираясь сейчас и глядя вдоль стойки, он внезапно преисполнился королевскими опасениями — опасениями короля, которого вот-вот спихнут с трона в посудомойню, где место претенденту. Поскольку оплошности королей всегда блистают от выдающегося безрассудства, это и делает их королевскими, отличает их самих от простых подданных, всего-то-навсего совершающих ошибки. А есть ли оплошность абсурдней, чем низложить самого себя? Так и случилось; только принц или король способны (но подите поищите принцессу, которая не стала бы любой ценой королевой! женщину, что признается безо всяких причин, выйдет из теней, чтобы) бросить вызов той реальности, что есть ткань проклятья, как скажет вам любой, погубивший сам себя.

Дальше по стойке внимание Отто привлек человек возраста выше среднего. Его костюм был фланелевым, слишком легким для сезона, но говорившим о других сезонах из других краев, словно сейчас весна — в Лондоне — и он заглянул с Сент-Джеймс-стрит выпить; словно, выйдя, перейдет Молл, в парк Сент-Джеймс, по газону, чтобы помешкать на миг и заметить там лебедей и прочую весеннюю листву. (В разуме Отто Лондон и короли ходили рука об руку.) Человек дал знак бармену, подняв руку, зацепившую Отто золотым проблеском печатки — подтверждение, призыв, натянувший мышцы в его ногах, готовых встать и отдать должное, получить из этой руки пожатие признания, присягнуть на верность, унаследовать печатку и королевство, что та печать увековечивала. Не смутившись от взгляда незнакомца, обращенного к нему, быстро уколовшего и сдвинувшегося дальше без любопытства или удивления (так и лик монархии не опускается до вульгарной реакции), Отто присматривался к нему и находил сходство. В глазах, верно? переносице? Соответствие очевиднее, чем кашне, висящее на шее Отто, шерстяное провозглашение плебейского родства, зеленый знак масс, их пышного неразборчивого роста.

Он выпил виски в бокале, облегчил якорь, державший его на месте. У его руки лежали черные перчатки и золотой портсигар, рядом с наполовину допитым коктейлем в бокале на высокой ножке, со смазанным красным на краю. На золоте размашистым почерком было выгравировано слово Джин. Время еще было.

Отто закурил. Его руку отягощал полный бокал, и он слегка расслабился, глядя на свои пальцы без колец. Взял сигарету в левую руку и положил локоть в перевязи на стойку. Кашне мешало. Еще было время его уничтожить. Если позвонить Эстер, можно наткнуться на ее мужа; если позвонить ему — на Эстер. Он снова быстро огляделся. Еще было время уничтожить кашне раньше, чем оно взвело капкан, который он сам на себя расставил, раньше, чем появится сковать его Прокруст, не больше чем с шоком узнавания, в ложе реальности, растянуть или подрезать под размер, затем выпустить и опубликовать за границей. Отто выпил половину виски и заправил зеленый шарф под воротник. Двинувшись (как он полагал, быстро) к телефонной будке, сортируя пальцами мелочь в кармане в поисках нужной монеты, он репетировал разговор. — Эстер? Слушай… да, это я, я же говорил, что вернусь…

Он прислонился к стенке будки и на миг закрыл глаза. Затем открыл, поднял трубку и бросил монету. Не успел он набрать, как услышал

(—И я ему, никогда не поймешь, что она учудит, она вся такая психологическая…

(— Меня никто не спрашивал, но я могла бы тебе сказать…

— Алло, сказал Отто, Алло?

(— Алло, отозвался другой голос, молодой девушки, — дорогуша, это ты? — Алло? Алло?

(— Кажется, у нас