Распознавания - Уильям Гэддис

Она придвинулась. — На твоих часах — двадцать минут восьмого.

— Ну тогда они встали, наверняка встали… Он снял зеленое кашне и принялся набивать его конец в карман. — Я узнаю про номер. Но сам посидел еще секунду, глядя на мужчину в легкой серой фланели, хотел узнать, заметили ли его. У незнакомца не было зеленого кашне; и, когда Отто снял свое, контракт нужды пропал: дамастский разбойник занял его постель и сгинул, сраженный Тесеем, тем героем, что раскрыл отцу личность с помощью оставленного им меча, Эгею, царю Афин.

Тут человек в легком фланелевом костюме дал знак бармену. Блеснула печатка, подразумевая голубую кровь; и, отвернувшись, принц — в некоторой степени — расслабился, когда протеевский образ его отца после двух десятилетий преображений снова утвердился, готовый измениться, как только его поймают, — прямо как Протей, поднимаясь в полдень из моря, чтобы заснуть в тени скалы, принимал всевозможные формы и виды, лишь бы избежать прорицаний, когда его поймал любопытный.

Отто сошел с барного стула медленно, с умыслом, замышляющим достоинство, изображающим угрозу; а затем завис, уставившись, когда в вестибюле крутанулась вращающаяся дверь На силе удара сзади вошел Санта-Клаус, ненадолго остановился на нетвердых ногах потом увидел, что искал, и двинулся к стойке, как раз когда высоким посыльный поймал его и снова водворил в одно из вращающихся отделений, выталкивая назад, когда он снова вернулся, и наконец зайдя с ним, чтобы помочь на улице и послать святого в красном к другим очагам. Ресторан тяжеловесно пошатнулся, а когда ноги Отто опустились на пол, словно содрогнулся, как корабельная палуба, когда корпус опус кается в бурное море. На миг Отто выпрямился; а потом всей рукой залез в нагрудный карман, словно кошелек все это время был там, а его отсутствие — только наваждение от колдовства; и быстро покосился на блондинку, как те средневековые инквизиторы, листая страницы Malleus Maleficarum, косились на ведьм, как будто бы лишавших мужчин детородных органов, когда узнавали, что «никогда ведьмами в действительности не отрываются эти органы, они лишь скрываются обманом чувств от лицезрения и осязания»{330}.

Но прижалась рука к кости. На этом он отступил от своего отражения, вышедшего из зеркала обретаться отдельно, и наблюдал, как оно идет через зал к вестибюлю, готовый похвалить это пустое существо, если все пройдет как надо; бросить матовым и без гроша, если все сговорится против него. Даже абсолютно уверенный, он не доверял чарам; даже так он не заметил зеленое кашне, волочащееся из его кармана.

— Комната на одного на ночь?

— У нас только одна, сэр. С ванной. Девять пятьдесят.

— Хорошо. Хорошо.

— А ваш багаж, сэр?

— Будет после меня. Из порта, еще едет за мной.

— Боюсь, мы вынуждены просить заплатить вперед. Формальность… — К слову, все мои дорожные чеки — в маленьком чемодане, понимаете, он едет за мной сюда из порта. Только что прибыл, в смысле вернулся в эту страну…

— Боюсь, мы не сможем…

— У меня нет времени на…

— Мы можем придержать для вас номер до десяти, если кто-нибудь не…

— Да, что ж, давайте так. Придется так, понимаете. Спасибо, закончил Отто, отворачиваясь от стойки, с частицами выражения на лице в разброде, словно он в театре и временно запутался в ходе сюжета; но как у театрала искупление написано на корешке билета и этот стерильный фрагмент веры обещает ему, что спасение не за горами, когда он садится в кресло для последнего акта, так и у Отто заблаговременное спокойствие пронизало элементы его лица.

Тем не менее механизмы веры склонны скрипеть, когда на борт всходят массы; и чем больше насаждается внушительная тирания их привилегий, чем сильнее любовь к зрелищам требует эффектов, тем бесстыдней обнажается машина. Среди первых и самых жизнерадостно внесенных вкладов Рима в упадок цивилизации была его галантная поддержка декаданса греческого театра, где римские глаза моргали в удивленном удовлетворении, когда бог спускался в машине даровать на сцене спасение, в которое так верили зрители (тогда как Демокрит, отчасти уступая популярным предрассудкам, наделял небожителей «той же формой, что и людей, но величественней, состоящей из самых утонченных атомов, менее подверженных растворению…»{331}).

Как говорила Джин Анатолю в баре, уже тогда, — Я как бы всегда ожидаю, что случится что-то хорошее. И тут оно случается.

Перевязанная рука вскинулась в напряжении из перевязи; свободная бросила свои старания упихать зеленое кашне в карман и рухнула, когда Отто встал, мягко пошатываясь, словно зависнув — быть может, как Авессалом, повешенный за подбородок на дубе, когда его сердце нашли копья Иоава, — и потому спустился на землю сраженным: вращающаяся дверь повернулась и извергла привидение на оборванном порыве ветра, слишком слабом, — он лишь слегка встопорщил кончик зеленого кашне.

Выходить в другую дверь было уже поздно. Этот человек его увидел. Отто закончил упихивать свое кашне в карман — в машинальном отрицании происходящего, — и ступил навстречу с протянутой рукой.

— Здравствуй, произнес он, этот звук словно забрал всю его энергию и не оставил сил прибавить слово, — Отец.

— Угу, сказал второй, быстро все оглядывая через толстые линзы очков, взяв трость под мышку, едва ли задержавшись пожать руку. — Все в порядке? буркнул он, направляясь к бару.

— Ну, да, я…

— Лучше возьми меня под руку. Так лучше выгладит.

— Ну, да. Прости. Конечно. Отто провел его в бар; и они остановились. Хочешь сперва выпить? В смысле, в баре? сумел спросить Отто, уставившись через обмякшее плечо на обмякшее очарование Джин за стойкой.

— Я не пью. И все равно в баре слишком много народу. Сядем за столик

Отто последовал за ним, оглядываясь на бар через собственное обвисшее плечо, — Не так уж много, сказал он.

Его спутник повернулся и впервые вонзил в него взгляд острых зрачков. — Ты. случаем, не пьян?

— Пьян? Я? Ну нет, нет я…

— Хороший был бы заворот.

Появился одинокий официант, чтобы провести их к столику в углу, удачно скрывшемуся в тени. Отто шел с легкой хромотой в ритм «Процессии Сардара» из скрытых динамиков. Тот же ритм перед ним поддерживала трость. Минуя занятый столик, Отто с ужасом взглянул на сидящего там человека: не человека, пожалуй, но на его галстук: его все еще преследовали инквизиторские полоски. Он все еще чувствовал себя достойным признания — или чувствовал до этого момента. Взгляд человека за столом был беглым, от Отто — к вышагивающему перед ним гротеску, взгляд жителя Британии, когда два