Распознавания - Уильям Гэддис

— У меня наводка, ответил он кратко.

— Водка. Это хорошо.

Он наполнил пипетку и повернулся к ней с наигранным терпением. — У меня наводка на контакт, передам ему товар. Все обговорено и оплачено.

— Какие у тебя хорошие друзья. Надо бы нам с ними познакомиться.

— Надо познакомиться! Да я его сам не знаю и знать не хочу. Их-то первых и ловят. Если он не знает меня, то не знает, где взял товар, не может рассказать. В этом-то и беда с посредниками и контактами, когда они утягивают тебя за собой. У меня даже нет посредника. Все — посредники. Везде сплошь дешевки и посредники, куда ни глянь. Они и зарабатывают. Тридцать долларов с сотни, когда я получаю восемь. После того как я корпел? Ты посмотри на эти три клише, это ручная гравировка на стали, они никогда не сотрутся, в отличие от цинковых клише в дешевой фотоцинкографии. Он откинул голову назад и поднял пипетку. — Тот, с кем я встречусь, он меня опознает по тому, что я почти слепой в очках… Она наблюдала, как капля эзерина падает в левый глаз, пока он продолжал, — Думаешь, мне можно рисковать? Сколько, по-твоему, в этой стране людей, которые могут взять инструменты для гравировки и сделать то, что делаю я? И полдесятка не наберется, и никто из них со мной и рядом не стоял. Даже они либо работают на правительство, либо уже в тюрьме. И думаешь, никто меня не знает? Стоит им увидеть хоть краешек этого товара, как тащат под микроскоп. У них есть моя работа, конфискованная тридцать лет назад, и они могут сравнить. Они не дураки с микроскопами под рукой, Секретная служба-то, они найдут я малейшее сходство, даже через тридцать лет разглядят мой почерк, немножко меня, это всегда остается, всегда липнет, что ни делай.

Она стояла, опираясь о дверной косяк, и устало смотрела на него; шмыгнула, подняла глаза, словно смотрела вдаль в его царстве, этой благоуханной земли Шеола. Наконец сказала, — Ну и цацкайся со своими друзьями, но я тебе так скажу, когда врач прописывает мне морфин от болей, куда тот девается? Пропадает прямо из-под носа. Кто его ворует? Твой сын, вот кто его ворует. И к тому же у собственной матери.

— Он не мой, а твой. Я на него не претендую. Он хоть раз ходил в церковь? Нет. У него нет никакой морали, у него нет никакого таланта.

— Ну а кто его испортил? А кто над ним стоял в младенчестве и говорил, Боже как чудесно, что его указательные пальцы одной длины, чтобы обирать карманы, кто его учил, как скрещивать пальцы ножницами, обирая карманы. А кто стоял над ним и говорил; Боже, я бы с такими чуткими пальцами чувствовал, как падают сувальды в любом сейфе мира. А кто подарил ему печатку, будто он какой-то принц, вот только в этой печатке маленькое лезвие, чтобы к тому же взрезать карманы.

Муж обернулся к ней. Его взгляд был странный, поскольку один зрачок сузился почти до точки, плавающей в эзеринс, который он стер. — Это все были начальные курсы, как у любого ребенка в первом классе. Ты думаешь, я хотел, чтобы из него вышел лодырь? Вот я и учил его основам, как пользоваться руками. Он хоть чему-нибудь научился? Он хоть пытался? Нет. Не работал ни дня в жизни, не то, что его отец. Это ты должна была воспитывать в нем моральную сторону. Это работа матери, все годы, когда меня не было, ты могла воспитывать в нем моральную сторону. И посмотри, что вышло.

— И кто плачет над пролитым молоком? Говорить уже без толку, теперь я только хочу, чтобы он прекратил воровать материн морфин. Я даже его карманы обшариваю, ищу его, и что я нахожу, лекарство от морской болезни и жвачку, вот что я нахожу.

— А ты думаешь, у него морская болезнь? Знаешь, для чего она ему? Он ходит на собачьи бега и травит собак средством от морской болезни «Мазерсилл». А жвачку подкладывает им в лапы между пальцев, чтобы замедлить. Думаешь, это я его учил?

— Все, что он знает плохого, у него от тебя.

Она стояла, глядя на него, пока он закапывал эзерин в правый глаз. — Какой же ты клоун, сказала она тоскливо. — Он хотя бы ни разу не сидел в тюрьме, как его славный отец, который как раз опять вышел.

— Думаешь, я об этом не думал? сказал он, отвернувшись от зеркала, чтобы посмотреть на нее уже двумя зрачками-точками. — Шла война, а когда идет война, все плохо. Поди найди металл для клише, поди найди нужные чернила, всех, на кого можно положиться, либо призывают, либо пристраивают работать на самолетных заводах. Все из рук вон плохо, как и во время процветания. Сейчас не так-то просто.

Но она просто смотрела на него. — Фрэнк, это когда-нибудь закончится? Каждый раз, как ты заходишь в эту комнату, я не знаю, кто выйдет. Проходит два месяца — и на всем остается мел с твоих рук, когда ты чистишь свои клише. Все постоянно воняет. Вот я раньше думала, что лаванда — это цветы, а теперь как ни унюхаю, первым делом думаю, что это ты делаешь свои… свои…

— Я занят, сказал он и вернулся к столу перед собой. — Ты раздражаешь мне нервы.

— Нервы! вскричала она уже у раковины. — А у меня, что ли, нервов нет? Когда тебя ни посадят, я думаю, может, ты вернешься и мы заживем по-другому, а когда ты возвращаешься, через месяц я уже почти хочу, чтобы тебя опять посадили. Ты бы еще сидел за ту марку, если бы не их ошибка.

— Ошибка! Если когда-то меня и оберегала десница Богородицы, то в тот раз. Вердикт отменили, потому что один присяжный оказался евреем. Он клялся на Новом Завете. А ты говоришь, ошибка. Да это сама Дева Мария поквиталась за ошибку, которую совершили евреи две тысячи лет назад, вот что это за ошибка. Он подождал ее ответа, подозревая, что она выключила слуховой аппарат. Потом продолжил ностальгически, глядя на себя в зеркало, — И какая же красивая была марка, марка Антигуа на один пенни. Четыре месяца делал ее клише. И думаешь, с краской было просто? Думаешь, кто угодно может смешать краску пюс? Вот почему этот пацан