Распознавания - Уильям Гэддис

мгновение своей протяженности; звуком, который, как говорилось в книге, раз услышав, невозможно забыть{317}. Женщина у раковины (та, чьих предков похищали в детстве, чтобы воспитывать в вере, AMDG{318}) вцепилась в ее наклонный край. Ее лицо спало — не от ужаса, а от усталости. Слишком поздно она сделала звук слухового аппарата еще тише.

— Ну как в этот раз? спросил муж за ее спиной, торжествующий в двери. — Это был эпилептик. Я тренируюсь.

— О Иисус и Мария, в этот раз ты дома всего три недели — а уже опять за свое.

— А что такого? Святой Павел был эпилептиком.

— Ты больше ничем не можешь заняться, Фрэнк? Слишком стар для чего-нибудь другого?

И в самом деле. Мистер Синистерра старел. Хотя слышали, как он говорил, что годы в тюрьме ненавистны ему не больше, чем святому Августину было ненавистно его удаление от мира, когда тот жил рядом с Тагастом; больше того, мистер Синистерра перенял слова святого Григория («Велики заслуги деятельной жизни, но заслуги созерцательной жизни куда больше»{319}), провел немало времени в одиночном заключении («дыра», как это называлось, — место, которое, хоть чище и суше, соответствовало in расе[178] монастыря, где для их же блага порой пожизненно замуровывались средневековые верующие), и вопреки всему этому и его похвальному отношению годы в тюрьме не смягчили мистера Синистерру, как и не продлили юность. Жизнь в Атланте, как временами слышал его сын, не была «папиным длинным отпуском» — не больше, чем напоминал тур из каталога уход святого Жиля в пустыню. Теперь отдых прервался вновь, и, со смирением пророка Иеремии, тосковавшего по жизни созерцательной, но выдернутого «идти и возглашать в уши дщери Иерусалима»{320}, мистер Синистерра вернулся принять на себя бремя этого мира.

— Я ненадолго уйду, сказал он в дверях, подозрительно поглядывая на руку жены, опустившуюся от пульта слухового аппарата, приколотого к ее груди. Она уставилась на него. — Тебе бы поучиться самоконтролю, как эти самые йоги, сказала она.

— Мне поучиться самоконтролю. Мне-то! Мне!

— У них чудесная религия, этот самый вудуизм.

— Безнадежно, сказал он, отворачиваясь в другую комнату. — Хотел купить тебе книжку, но сомневаюсь, что ты сможешь ее прочитать, даже если куплю. Там он сел перед зеркалом, подсвеченным, как зеркало в театральной гримерке. Перед ним расстилались баночки, тюбики, цветные карандаши и волосы в выборках и преображениях, каким бы позавидовала любая звезда. На стене висели распятье, фотография Ка-вальери в роли Тоски, несколько галстуков лучших учебных заведений в стране и за границей и напоминание о папской булле Пия IX, Пио Ноно из множества счастливых воспоминаний, в данном случае — Bolla di Composizione{321} 1866-ro, дарующая помилование преступнику, который жертвует на благие дела три процента (3 %) поживы, дозволяя «сохранить остаток и владеть им как праведно заработанной и заслуженной собственностью».

На стопе у локтя, среди бутыльков с царской водкой, спиртом, бензином, азотной кислотой, тем, что в его ремесле называлось «драконова кровь», ножниц, воска, смолы, мастики, янтаря, стальных пластинок и лавандового масла, чей весенний аромат пронизывал комнату, лежали два экзотичных паспорта и экземпляр Theologia Moralis{322} Альфонсо Лигуори, поверх «Определителя подделок» Бикнэлла от 1859 года. Он уже открыл большую склянку с раствором марганцовки и теперь сидел, аккуратно промокая лицо и шею этим ярким пурпуром, закинув серебряный медальон на шее через плечо.

— Слава Богу, он хоть снял свое белье, услышал он ее бормотанье.

— Что это значит — «мое белье»? Какое белье?

— Те двадцатидолларовые купюры, что ты развесил по всей квартире сушиться.

— Ну если ты хоть одну смазала! Он угрожающе повернулся к двери лицом, что от минуты к минуте расцветало румянцем юности. — Так и поймали величайшего художника в истории, продолжил он, возвращаясь к зеркалу. — Джим-Подложник, он рисовал каждую купюру от руки, двадцать лет успеха. И что происходит? Какой-то бестолковый бакалейщик смазывает одну мокрой ладонью. Когда его судили, знаешь, какой была линия защиты? Он художник. Все его работы стоили больше как произведения искусства, чем то, что ему предъявляло государство. Художник, истинный художник.

— Уж не волнуйся, не смазала я твои никчемные бумажки. Никчемные, никчемные бумажки, бормотала она над раковиной.

— Никчемные! воскликнул он. — Да ты знаешь, как я над ними корпел? Да ты знаешь, где я раздобыл для них бумагу? Что это по-твоему, газета старая? Тако вот нет, там висело бумаги на двести пятьдесят долларов. Ты думаешь, я разменяюсь на дешевку после того, как потрудился над клише? Я хоть когда-нибудь разменивался на дешевку? Никчемные бумажки! Это двести пятьдесят однодолларовых купюр, выбеленных, чтобы напечатать на них двадцатки. Я почти восемь лет делал эти клише, добавил он.

— Знает Бог, хорошенький способ провести время в тюрьме.

— Вот именно, это стальные клише с ручной гравировкой, таких больше и не встретишь. Это тебе не дешевая фотоцинкография. Он начал заворачивать пачку в коричневую бумагу, но словно не мог удержаться и не достать купюру, которую повертел в руках, бормоча, — Такой работы больше и не встретишь, глядя в суровое лицо седьмого президента. Под пачкой лежал последний номер ежемесячного «Национального определителя подделок», где уже годами не появлялись отзывы на его работы: в этом деле больше стоила анонимность, как и на зарисовках на самой валюте. Отец Его Страны мялся, складывался и предлагался в самой мелочной и мишурной торговле миллионы раз на дню, зная бесконечно больше известности и плохого обращения, чем Маккинли и Кливленд, он был гораздо сподручнее, чем в пять тысяч раз удаленный Мэдисон, подальше родича с Сэлмоном П. Чейзом, удаленного в десять тысяч раз, но поближе друга{323} ему в вожделении высшего поста, — того самого признания, что так и не досталось министру финансов при Аврааме Линкольне, хотя Линкольн как раз без труда попал на пятерку, даже не постригшись.

— Такой работы больше и не встретишь, повторил Фрэнк. — Везде дешевки, все делают быстро и дешево. Это одно из немногих оставшихся ремесел. Посмотри в глаза — ни капли того мертвого выражения, как в дешевке. Посмотри на чувствительные губы, бормотал он, укладывая купюру к остальным. — Я не трачу время зря, в отличие от некоторых.

— Не надо мне о трате времени, не спустила она. — Были бы у тебя такие же боли, как у меня. Сперва пойди сам заболей раком, тогда посмотрим, какой ты умный.

— Рак! Несварение, вот что у тебя.

— И я хотела поговорить с тобой еще кое о чем, пока