Даурия - Константин Федорович Седых

и сразу задохнулся. Из глаз у него покатились слезы, в желудке невыносимо зажгло. Не взвидев света, плюхнулся он на стул и минуты три чувствовал себя, как рыба, вытащенная из воды.

– Ну вот и приобщился! – захохотал Балябин. – Да ты не бойся, сейчас все пройдет. От спирта казак не умирает, если он в самом деле казак, а не баба.

И, чокнувшись с Тимофеем, он одним духом опорожнил стакан. Затем налил себе и Тимофею еще по стакану. Роман смотрел на него, и он двоился у него в глазах. Попробовал встать со стула, и не смог: ноги отказывались держать.

– Пить, паря, спирт надо умеючи, – наставительно похлопал его Балябин по плечу. – Когда пьешь, не дыши. Тогда все как по маслу пойдет. Ты давай приляг сейчас, а мы пойдем. Надо мне на прощанье потолковать с казаками.

Кода они ушли, Роман прилег на койку, и его сморил сон. Проснулся он часа через два. Облил голову холодной водой, вышел из вагона. На первом пути стоял состав теплушек с паровозом под парами, и казаки только что начинали грузиться. По дощатым скрипучим сходням заводили они в теплушки упиравшихся лошадей, вносили оружие и седла, охапки свеженакошенного остреца, мешки с продовольствием. На перроне стоял с гармошкой в руках чубатый казачина и наигрывал вальс «На сопках Маньчжурии». Балябин и Тимофей прохаживались вдоль эшелона, следя за погрузкой.

– Ожил? – спросил Балябин Романа, лениво отмахиваясь от докучавшей мошкары.

– Ожил, – ответил, посмеиваясь, Роман и бросился на помощь Федоту, втаскивавшему в теплушку станковый пулемет.

Гигантский радужный веер заката горел над степью, когда проиграл трубач посадку. Казаки рассыпались по теплушкам, где били копытами и всхрапывали кони. Через минуту паровоз медленно тронулся с места. Балябин, стоявший на перроне, зычно крикнул, размахивая фуражкой:

– Счастливого пути, братцы!

Роман стоял у распахнутых настежь дверей теплушки и глядел на убегающую назад Мациевскую, на синеющие даурские сопки, на высокое небо, в котором растекались серебристые облака, и сердце его томила величавая, строгая грусть. Невольно думалось ему, что, может быть, в последний раз любуется он и степью, и небом родной стороны. И пока хоть что-нибудь да можно было видеть в темнеющей степи, ни на минуту не отошел он от дверей теплушки.

На станции Оловянная, куда приехали поздно вечером, узнали, что на Дальнем Востоке регулярная японская армия начала боевые действия против советских частей.

15

Утром приехали в Читу. Комендант станции заявил Тимофею, что дальше эшелон отправится только ночью. Где-то под Яблоновым хребтом потерпел крушение бронепоезд, отправленный на Прибайкальский фронт рабочими железнодорожных мастерских. Узнав об этом, многие казаки выпросили у Тимофея отлучку в город. Роман пошел с Федотом осматривать город, показавшийся ему необыкновенно большим и шумным. В городе было душно. Желто-серые пески, в которых утопала Чита, источали сухой и тяжелый жар. Пыльная листва на тополях у привокзальной площади оставалась неподвижной, словно была вырезана из жести. Над крышами и сосновыми рощами нагорных окраин висело оранжевое марево.

Для начала Федот зашел с Романом в пивную. Едва на ближнем углу показалась знакомая вывеска, как он сразу почувствовал жажду.

– Зайдем, паря, попробуем, не разучились ли в Чите пиво варить. Раньше она своим пивом славилась.

Из пивной он вышел с раскрасневшимся лицом и веселый. Хлопнув Романа покровительственно по плечу, пробасил:

– Теперь мы с тобой пройдемся по той улице, по которой при старом режиме только господа офицеры разгуливали.

На главной читинской улице, несмотря на жару, было довольно людно. Шагая рядом с Федотом, Роман с любопытством разглядывал встречных горожан и пестрые вывески многочисленных булочных, парикмахерских, пивных и закусочных. Вдруг Федот больно толкнул его локтем в бок:

– Гляди, гляди, какое пугало идет.

Навстречу им с важной развалкой медленно вышагивал широченный, саженного роста человек с опущенными книзу большими усами, в черной накидке с красным бантом и черной же широкополой шляпе на львиной гриве седых волос. Одет он был в широчайшие черного сукна шаровары и красную шелковую косоворотку, подпоясанную армейским кожаным ремнем. В правой руке у него была тяжелая суковатая палка, в зубах массивная трубка с длинным чубуком, которую он поддерживал левой рукой в черной перчатке. На ремне через плечо висел «маузер» в деревянной кобуре. Из другой кобуры, поменьше, торчала рукоятка американского «кольта», по бокам болтались на ремешках две бутылочные гранаты. Его сопровождали два рослых парня – один рыжий, другой черный и курчавый, как цыган, также обвешанные гранатами и револьверами.

На этот раз Федот посторонился первым и увлек за собой Романа. Они прислонились к будке для афиш и во все глаза разглядывали грозную троицу. Поравнявшись с ними, вооруженный верзила в шляпе презрительно глянул на них и насмешливо бросил:

– Что, как бараны, уставились?

– А мы таких индюков впервые видим, вот и уставились, – вызывающе ответил Федот.

– Полегче, парнишка, на поворотах, не то свернем рыло на сторону. Молод ты, чтобы над старым революционером смеяться.

– Ую-юй, какой ты сердитый! – с издевкой протянул Федот. – Я так тебя испугался, что сейчас меня медвежья хворь прошибет.

– Замри, а то заткнем глотку! Ты знаешь, кто я такой?! – в бешенстве вращая круглыми и красными, как у быка, глазами, заорал человек: – Я Пережогин!..

– Понятно. А что ты за начальник такой?

– Я главный командир анархистов.

– Это не тех ли, которых Лазо с фронта вытурил?

Пережогин схватился за револьвер. Но Федот уже выхватил из кармана круглую гранату, занес ее над головой и с веселой злостью в голосе крикнул:

– Что же, давай посмотрим, кто кого!.. Только я без тебя и без твоих архангелов в царство небесное не поеду. Трахну сейчас эту картофелину тебе под ноги, и станешь ты, Пережогин, освежеванной тушей.

– Брось ты это дело, – сдаваясь, сказал Пережогин. – С тобой и пошутить нельзя.

В это время один из его телохранителей неожиданно бросился к Федоту.

– Ах, мать моя в обмороке! Никак Агейка? С каких это пор ты анархистом-то стал?

– С тех самых, как свела меня судьба с Ефремом Спиридоновичем, – кивнул Агейка на Пережогина.

– Да вы, оказывается, дружки, ребята, – сказал тот. – А раз так, то встречу спрыснуть надо. Айда в штаб.

– Пойдем, пойдем, – согласился Федот, – хочу на анархию поглядеть, интересуюсь, с чем ее кушают… А ты, Ромка, куда? Стой! – закричал он на пошедшего было прочь Романа. – Шагай с нами, погуляем у анархистов.

Штаб анархистов помещался в большом купеческом особняке в конце главной улицы. Черно-красное знамя висело над железными воротами. Едва вошли во двор, как из раскрытых окон второго этажа послышались пьяная