Четверокнижие - Янь Лянькэ

и лиц отливает цыплячьей желтизной, и только лицо Пианистки выделяется среди прочих. На ней короткая алая курточка без пятнышка грязи, шея повязана серым шерстяным шарфом. Когда Пианистка только появилась на девяносто девятом участке, ее блестящие волосы были коротко подстрижены по городской моде, но теперь на спине у нее красуется толстая коса. Пианистка действительно стояла позади Ученого. Ученый играл в карты, на лбу у него дрожала бумажка[10]. Пианистка стояла позади, и красный румянец не мог скрыть нежной и сочной белизны ее кожи — солнце и ветер старого русла будто вовсе не касались ее лица. Пианистка постояла немного, наблюдая за игрой, потом присела на корточки и незаметно положила в карман Ученого кусок батата. Не слышал, что сказал Ученый, но вскоре он сунул карты соседу, вышел из круга и направился к крайней печи — там огляделся по сторонам, убедился, что рядом никого нет, и принялся за батат, устроившись между печью и поленницей.

— Видел? — сказал Лаборант.

Я кивнул.

— Я не первый месяц за ними наблюдаю. И тогда, в кустах на посевной, это они лежали. — Лаборант потянул меня еще дальше в сторону, спрыгнул в солончаковую ложбину, и я последовал его примеру. — Сегодня ночью Ученый дежурит у второй печи. Встречаемся ровно в полночь, — если и на этот раз их упустим, я себе голову откручу.

Я пристально посмотрел в оживленное лицо Лаборанта.

— Я узнавал, за поимку нарушителей полагается как минимум двадцать малых цветков. Двадцать малых цветков можно обменять на четыре больших цветка. — Лаборант вытащил руку из кармана и посчитал на пальцах, распялив ладонь, и пальцы его подрагивали от волнения. — Только сразу договоримся, на этот раз я не согласен делить награду шесть к четырем. Поделим семь к трем, даже так: я заберу пятнадцать цветков, а тебе достанется пять, то есть три к одному.

Лаборант уставился на меня:

— Тебе ничего делать не надо, только побыть свидетелем.

Я застыл на месте.

— Так пойдешь? Если не хочешь, желающий быстро отыщется. Всего и дела — ночью к печам прогуляться.

Я неотрывно глядел на блестящую косу Пианистки.

— Пойдешь? — Лаборант резко выпрямился. — Впрямь отказываешься?

Я тоже встал, посмотрел в лицо Лаборанта, оглядел простор вдали, скользнул взглядом по Ученому, который возвращался, доев свой батат, и решительно кивнул:

— Пойду!

Так все и решилось. Перед самым закатом из столовой послышался свисток к ужину, люди весело вскочили на ноги, точно сытые воробьи. И стайками потянулись к казармам, а дежурные сели у своих печей ждать, когда им принесут ужин. И у второй печи действительно остался Ученый. На прощание он помахал рукой заключенному, которого сменил на посту, велел нести скорее ужин, тот кивнул в ответ, но я заметил, что Пианистка тоже обернулась к Ученому и кивнула.

И все ушли.

У печей мигом стало тихо, как на озере после половодья. Последние лучи заката ложились на землю мелкими блестящими мазками, будто капли мороси. Яркое зарево, клубы белого дыма с треском рвались наружу, пламя напоминало шелковое полотно, покрывающее печные головы. Звук шагов заключенных удалялся, укрывался за стеной и почти смолк, у печей осталось одно безмолвие, казавшееся еще прозрачнее после царившего здесь недавно веселья. Я шел к казармам вместе со всеми, но у поворота замедлил шаг, остановился и вдруг быстро повернул обратно к печам, прямо к Ученому.

Он смотрел, как я приближаюсь.

— Отмени сегодня свидание с Пианисткой, — я резко остановился напротив Ученого и сказал, истончив голос в терновый стебелек, что проклевывается между камнями. — Вас заметили. Если поймают, до конца жизни отсюда не выберетесь.

Ученый побледнел до синевы.

Договорив, я быстро зашагал обратно и сразу исчез в безбрежном зареве заката.

2. «История преступных деяний», с. 129–130 (приводится в сокращении)

Дорогая партия, делюсь самым важным наблюдением, сделанным мной на девяносто девятом участке: между Ученым и Пианисткой существует тайная связь, но я вижу их насквозь, и даже загадочные условные знаки, которые они придумали для свиданий, не укрылись от моего зоркого глаза. Раньше Пианистка с Ученым договаривались о встречах шепотом во время приемов пищи, но теперь вместо слов они используют тайные знаки: если во время еды Ученый перекладывает палочки из правой руки в левую и Пианистка проделывает то же самое, значит, они встречаются днем, во время перерыва, на старом месте, в заросшей травой ложбине. Если левая рука берет не две палочки, а только одну, свидание переносится на ночное время. А где оно состоится, зависит от того, как Ученый сложит палочки на чашке после еды. Если палочки лежат накрест, свидание состоится поздно вечером в зарослях терновника позади лагеря, а если палочки лежат на чашке одна подле другой, Ученый с Пианисткой встретятся после полуночи в солончаковой ложбине к востоку от плавильных печей…

3. «Мальчик небесный», с. 111–115

Лаборант не поймал нарушителей с поличным. Не получил ровным счетом пятнадцать цветков — притягательных и блестящих. Снова и снова он вставал среди ночи, шел, крадучись, на улицу, но всякий раз возвращался в казарму ни с чем, точно ветерок, что приносит на твердь земную лишь одну пустоту.

Спустя еще две недели настали тишь да гладь. Никаких происшествий не наблюдалось, как не наблюдается иголка, упавшая в заросли травы на отмели.

А спустя еще две недели приехало начальство сверху. Приехало на подводе, лицо бледное в синеву. Осмотрело печи девяносто девятого участка, осмотрело казармы. Изъяло несколько книг. И отправилось искать железную утварь, алмазным оком пронзало все тайники, видело, кто и куда спрятал свою эмалированную чашку. Кто и куда спрятал стаканчик для зубной щетки и ложку из нержавейки. Ни один преступник не скрылся от алмазного ока начальства. И начальство отыскало много железа. Отвело Мальчика в сторонку, произнесло много разных слов. Лицо у Мальчика покрылось бледной испариной. С лицом, покрытым бледной испариной, Мальчик стоял и заламывал пальцы. В конце концов начальство уложило в подводу новый выплавленный кусок металла, размером всего с половину мельничного жернова, устроилось рядом и уехало восвояси.

Еще через неделю подвода с начальством вернулась на девяносто девятый участок. Оставив подводу у ворот, начальство пошло к печам принимать работу. Раньше чугун выходил из печи размером с мельничный жернов, твердый и блестящий, будто гранит. Потом стал получаться чуть больше сита для муки. И физиономия у чугуна сделалась рябая и пористая. А в последнюю неделю, хотя пламя в печах горело и пылало, вышли оттуда всего два куска металла размером с восковую тыкву,