Четверокнижие - Янь Лянькэ

напоминало костер, который никак не хочет заниматься, только слабые огоньки тлеют в клубах изжелта-черного дыма. Люди расходились, унося на лицах радость и изумление. Изумление оттого, что Ученый с Пианисткой развлекались и блудили у них под самым носом, а радость оттого, что на девяносто девятом участке произошло такое большое событие, теперь не придется изо дня в день жить только рубкой дров, выплавкой стали и поисками железа. Наконец появилась новость, которую можно долго обсуждать и вспоминать, как вспоминаешь недосмотренное представление. Лаборант прибежал, остановился у ворот на том самом месте, где недавно стояла подвода, посмотрел налево, потом направо, и лицо его сделалось серым от потерянности и оторопи, вроде свинцовых туч над нашими головами, не желавших пролиться дождем или просыпаться снегом.

— Кто донес? — он не то спрашивал, не то говорил сам с собой. — Кто донес Мальчику?

Последние заключенные у ворот покосились на Лаборанта и молча побрели кто куда.

— Как они узнали? — Лаборант подошел ко мне. — Кто донес наверх?

У ворот никого не осталось, мы с Лаборантом вернулись в лагерь, дверь в дом Мальчика к западу от ворот была закрыта. Две мягкие книжные обложки, скрутившись, лежали под окном, похожие на огромные листья, опавшие с дерева и прибитые ветром к дому. Лаборант все спрашивал, кто донес на развратников Мальчику и начальству, твердил, что, кроме него, ни одна живая душа на девяносто девятом участке не знала о связи между Ученым и Пианисткой.

— На участке больше сотни пар глаз, — холодно оборвал я Лаборанта.

— Надо было раньше идти к Мальчику. — Лаборант то сжимал, то разжимал кулаки, терзаясь горечью и досадой, разжимал и снова сжимал, и ладони у него за спиной напоминали двух коршунов, что не могут решить, взлететь им или остаться на земле. — Двадцать красных цветков коту под хвост. Были мои, а теперь достались другому.

Лаборант шагал к казармам, не прекращая бубнить, точно упущенные цветки — самая страшная неудача во всей его жизни, намного страшнее решения отправиться на перевоспитание вместо научного руководителя.

И Лаборант стал выяснять, кто донес на Ученого с Пианисткой, кто увел у него из-под носа законные двадцать цветков. Несколько дней он под разными предлогами заходил то в одну казарму, то в другую, проверял ряды цветков на стенах, смотрел, не прибавилось ли у кого в строю два десятка красных цветков. Мальчик говорил, что всем заключенным нужно приклеивать свои цветки над столом или над тумбочкой, чтобы соседи по казарме следили друг за другом и могли подтвердить законность происхождения награды. Стало быть, человек, опередивший Лаборанта с доносом и заполучивший два десятка малых цветков, должен был радостно присоединить новобранцев к своему строю, чтобы все видели — это он изобличил Ученого с Пианисткой, и если бы не его донесение, то неизвестно, сколько бы еще они развратничали под самым вашим носом и до какого бесстыдства дошли. Вот он приклеит свои цветки, и Лаборант тотчас вычислит, кто его обскакал. Лаборант каждый день, будто инспектор, осматривал стену у моей тумбочки, у тумбочки Богослова и десятка других заключенных, которые страстно мечтали заработать цветки и выйти на свободу, постоянно искал повод заглянуть в чужие казармы. Не обделил вниманием и женскую казарму, просил у женщин иголку с ниткой, чтобы заштопать штаны, а сам смотрел, не появился ли на стене новый ряд с красными цветками. Он давно сосчитал и много раз перепроверил свои расчеты: пять малых цветков меняются на один большой, пять больших меняются на одну пятиконечную звезду, а накопив пять звезд, заключенный освобождается из зоны перевоспитания и может вернуться домой. Чтобы получить пять звезд, нужно заработать двадцать пять больших цветков или сто двадцать пять малых. Многие заключенные, испугавшись такой цифры, заранее опустили руки и не старались с прежним упорством и рвением заработать красные цветки. Но не так Лаборант — он верил, что должное усердие рано или поздно принесет ему сто двадцать пять малых красных цветков. У Лаборанта было уже двадцать пять цветков, на нашем участке его строй шел третьим по численности: в строю у первого места собрался тридцать один цветок, у второго их было двадцать семь. И Лаборант понимал: кто вывесит на стену три десятка малых или шесть больших цветков, тот и увел награду у него из-под носа. Он не думал сводить счеты с более удачливым конкурентом, только хотел узнать, как ему удалось разоблачить Ученого и Пианистку. И спросить, видел ли он такую картину и такую сцену, чтобы Ученый с Пианисткой в голом виде предавались разврату.

Но Лаборант так и не смог вычислить, кто донес на развратников.

Не увидел, чтобы в чужом строю вдруг разом прибавилось два десятка красных цветков. Отчаявшись, Лаборант скис и поник, словно обокраденный хозяин, который не может сыскать вора. Он заступал на работу, когда положено, заканчивал по свистку, но с утра и до самого вечера ходил, повесив голову, угрюмый и молчаливый. Ворота, за которыми маячили двадцать цветков, в один миг захлопнулись перед самым носом Лаборанта, словно дорогу, по которой он шагал, вдруг наглухо перекрыли.

В награду за поимку Ученого с Пианисткой девяносто девятому участку выдали еще пятьдесят цзиней свинины и тридцать цзиней говядины и баранины. И люди несколько дней выплавляли сталь, пировали мясом, проводили холодную зимнюю нору в веселой суматохе, в радостных хлопотах, и каждый день был точно новогодний праздник. Мужчины обшаривали казармы сверху донизу в поисках железной утвари, а в остальное время сидели вокруг печей, грелись и перемывали развратникам косточки. Женщины по очереди дежурили на кухне, а в свободное время тоже приходили к печам перемыть развратникам косточки. Новая тема для разговоров и мясные блюда в столовой радовали девяносто девятый участок несколько дней подряд, а потом на участке закончилось железо, — кроме нужных в поле лопат, мотыг, плугов и сеялок, всю железную утварь давно переплавили, переплавили и кухонные кочерги, и всевозможные замки вместе со скобами, и даже гвозди из оконных переплетов. Чтобы топить плавильные печи, заключенные вырубили все деревья в округе. Теперь в ясную погоду с любого места было видно вдаль на несколько десятков ли. От деревьев остались только рассеянные по пескам бледные пеньки, под солнечными лучами похожие на бесчисленных детенышей солнца, что вылупились из земли. Запахи древесной стружки и ржавчины, приправленные то снегом, то солнечными лучами, расплывались по участку и необъятным пескам. И чтобы подстегнуть массовую выплавку стали, наверху решили урезать заключенным паек и вместо сорока пяти цзиней зерна в месяц на человека