Обычай страны - Эдит Уортон

Нью-йоркские аборигены считали своим идеалом обличье незаметного, осмотрительного среднего класса. Но юноше вдруг пришло в голову, что они чрезвычайно последовательны и респектабельны по сравнению с хаотичной всеядностью современного Нью-Йорка. Он тоже прежде хотел быть «современным», полушутя восставал против ограничений и запретов старого кодекса поведения, и была какая-то ирония в том, что в эту самую минуту он вдруг понял: на противоположной стороне есть что-то сто́ящее и его место теперь – там.

VI

Наверху, в своей коричневой комнате, озаренной пламенем камина, он рухнул в кресло и предался воспоминаниям… Сначала Гарвард, потом Оксфорд, затем год странствий и богатого опыта. Вернувшись в Нью-Йорк, он изучал юриспруденцию и теперь имел стол в престижной конторе, на протяжении нескольких поколений служившей Дагонетам. Но профессия была наименее реальным аспектом его жизни. Окружавшая его в эту минуту реальность состояла из старых, еще времен колледжа шкафов, забитых книгами, стопок книг на столах и стульях, а еще набросков – он умел рисовать очаровательные вещицы, вот только не умел их заканчивать! – и страниц, исписанных прозой и поэзией, на письменном столе у его локтя. Тоже очаровательные вещицы, но, как и наброски, неоконченные.

Традиции Дагонетов и Марвеллов не запрещали столь бессмысленных увлечений в жизни. На протяжении уже четырех или пяти поколений в обоих родах считалось общепринятым, что молодой человек должен поступить в Гарвард или Колумбийский университет, учиться на юриста, а затем погрузиться в более или менее целенаправленное бездействие. Требовалось лишь, чтобы он жил «как джентльмен» – то есть со спокойным презрением к пошлой жажде заработка, пассивной открытостью к более утонченным чувствам, парочкой незыблемых принципов в отношении качества вина и старомодной неподкупностью, по-прежнему не видящей разницы между личной и «деловой» честью.

С таким багажом любой современный юноша оказался бы неподготовлен к жизни: и без разбросанных по столу страниц было ясно, что Ральф Марвелл безнадежен. Он принял это как данность, с юмором и фатализмом. Материальные ресурсы в обеих семьях были ограниченны, но на его скромные нужды денег всегда хватало: достаточно, чтобы покупать книги (не «издания») и иногда оплачивать поездки в великие очаги искусства и мысли. Между тем внутри у него раскрывался мир чудес. В детстве у моря Ральф как-то набрел между приливами на пещеру – тайное, недостижимое место, тускло освещенное, полное таинственного шепота. Сквозь единственное отверстие открывался вид на небо. Он утаил находку от других мальчишек – не из вредности, ведь он всегда был щедрым ребенком, но потому, что чувствовал: какими бы хорошими товарищами ни были остальные мальчики, было в этой пещере нечто такое, чего они не смогли бы понять; кроме того, позволь он своим коренастым, веснушчатым кузенам играть в пиратов и контрабандистов в этой пещере, и она уже никогда больше не принадлежала бы лишь ему.

Таков был и его внутренний мир. Несмотря на влияние внешних впечатлений, его окружал невидимый занавес, и он прятался за ним, испытывая то же самое удовольствие от тайного им обладания. Конечно, однажды кто-нибудь обнаружит его и станет властвовать там вместе с ним – нет, властвовать над ним и над этим миром. Пару раз уже случалось, что легкая ножка переступала порог. Взять, к примеру, его кузину, Клэр Дагонет: однажды летом ее голос разносился под самыми сводами… но осенью Марвелл сбежал в Испанию, а когда вернулся, она была помолвлена с Питером Ван Дегеном, и на какое-то время в пещере стало черным-черно. Это случилось давно – как воспринимают течение времени люди до тридцати, – и вот уже три года он не чувствовал к ней ничего, кроме жалости, смешанной с легким презрением. Стоять на пороге его пещеры и повернуться спиной, избрав вместо нее логово Ван Дегена!..

Бедняжка Клэр искренне раскаивалась – она явно желала войти, но при этом носила ван-дегенские бриллианты, а ван-дегенское авто возило ее из оперы на балы. Она смирилась со своей средой, и больше ей уж не найти дорогу в заколдованную пещеру… С тех пор Ральф принял решение никогда не жениться – принял не внезапно, не драматично, но с трезвым расчетом, с которым обычно рекомендуется предпринимать противоположный шаг. Теперь, когда минули первые трепетные чувства, он сильнее всего желал учиться и действовать – познать мышление великих людей, обдумать их рассуждения, а затем пуститься в свободное плавание: писать хорошие стихи, если получится; если же нет – писать критику. На столе лежала драматическая поэма, но над душой стоял прозаический критик, недовольный поэмой; поэт и критик проводили вечера в страстных, пускай и бесплодных прениях. В целом критик, похоже, побеждал, и эссе о «Ритмических структурах Уолта Уитмена» было ближе к завершению, чем «Бог-изгнанник». Но хотя свет в пещере казался уже не таким чарующе голубым, а пение прибоя не таким волшебно-музыкальным, под сводами ее все так же разносилось эхо, когда на пороге вдруг возникла Ундина Спрэгг…

Разумеется, мать и сестра хотели, чтобы Ральф женился. Они утверждали, что он «создан» для семейного счастья – женщины говорили так о любом непьющем мужчине с непритязательными вкусами. Прячась среди своих тайных сокровищ, Ральф улыбался при мысли об этом. Жениться… Но, во имя света и свободы, на ком? Дочери его племени продались Захватчикам; дочери Захватчиков покупали мужей, как покупали ложу в опере. Эти торги надо было проводить на бирже. Он знал, что мать не планировала для него ничего подобного. Она бы предпочла, чтобы ему понравилась «хорошая девушка» вроде Гарриет Рэй.

Гарриет Рэй не была ни вульгарной, ни амбициозной. Она воспринимала Вашингтон-сквер как колыбель общества, наизусть знала все родственные связи раннего Нью-Йорка, ненавидела автомобили, не умела разговаривать по телефону и намеревалась, если выйдет замуж, никогда не принимать у себя разведенных женщин. Как часто замечала миссис Марвелл, «девушки вроде Гарриет нынче редкость». Ральф в этом сомневался. Он был склонен думать, что даже при некоторых очевидных переменах в мире всегда будет множество «Гарриет Рэй», которых наивные матери смогут рекомендовать сыновьям, и он не собирался сокращать их число, вычеркнув одну из этих девушек из рядов незамужних. Он вообще не желал жениться, вот и все… Пока не встретил Ундину Спрэгг. А теперь?.. Он раскурил сигару, погрузившись в воспоминания о часе, проведенном за беседой с миссис Спрэгг.

Ральф никогда всерьез не воспринимал взглядов матери на общественную иерархию. Глядя на прогресс цивилизации свысока, он давно смешался с Захватчиками и с любопытством наблюдал за их ритуалами и обычаями. Но те, кого он встречал, в