Обычай страны - Эдит Уортон

большинстве своем уже поддались влиянию коренных обитателей: они говорили на одном языке, хотя в их устах слова нередко обретали иное значение. Ральф никогда не встречал их в процессе формирования, до того как они уже переняли речь захваченного племени. Но миссис Спрэгг по-прежнему использовала наречие своего народа, и Ральф быстро перестал сожалеть, что ее дочери не оказалось дома. Он смутно осознавал, что в присутствии девушки – какой бы простой и откровенной она ему ни казалась – он бы узнал о жизни в Апексе куда меньше.

Миссис Спрэгг, примирившись с таинственной необходимостью «принимать» друга Ундины, поддалась первому же прикосновению к слабым пружинам ее словоохотливости. Она два дня не виделась с миссис Хини, а разговаривать с этим доброжелательным молодым человеком, обладавшим столь изысканными манерами, было почти так же легко, как с массажисткой. К тому же она могла рассказать ему то, о чем миссис Хини уже знала, а миссис Спрэгг любила повторяться. Ей это казалось почти единственным источником постоянства в меняющемся мире. Итак, после ее продолжительных сожалений по поводу досадного отсутствия дочери гость с улыбкой повторил за ней имя девушки (на ум ему пришел известный афоризм – divers et ondoyant[4]) и сказал:

– Замечательная находка. Но как вы догадались, что это имя ей так подойдет?

На это дама с легкостью ответила:

– Ах, мы назвали ее в честь средства для завивки волос, которое мой папаша запустил в продажу на той неделе, когда она родилась… – И пояснила, видя, что гость озадаченно молчит: – Это от «ундюле»[5], знаете ли, по-французски значит «завивать». Папаша всегда считал, что продажи пошли в гору как раз из-за названия. Он был очень ученый и всегда умел подбирать имена. Помнится, когда он изобрел клей «Голиаф», то всю ночь сидел с Библией, искал подходящее слово… Нет, он начинал не с аптекарского дела, – продолжала она, удовлетворяя явный интерес Марвелла. – Сначала он учился на гробовщика и даже завел первоклассную контору, вот только у него всегда получалось красиво говорить, и на какое-то время он увлекся проповедями. Конечно, получал за это куда меньше, потому-то в конце концов открыл аптеку и в этом тоже очень преуспел. Впрочем, сердце у него все равно лежало к кафедре проповедника. Но после огромного успеха средства для завивки волос он занялся земельной спекуляцией в Апексе, и каким-то образом все пошло не так, хотя мистер Спрэгг сделал все, что мог…

Когда миссис Спрэгг начинала длинное предложение, она всегда заканчивала его, выделяя последнее слово.

В то время, продолжала она, ее муж мало что мог сделать для тестя. Мистер Спрэгг прибыл в Апекс бедняком, и начало их совместной жизни ознаменовала непрерывная нужда, омраченная также домашним горем. Двое из трех детей скончались от эпидемии брюшного тифа, опустошившей Апекс до строительства новых канализационных сооружений; именно это несчастье заставило мистера Спрэгга осознать, что люди Апекса должны пить чистую воду, и это привело к росту его благосостояния.

– Он взял у бедного папаши немного земли, а когда учредил движение за чистую воду, компания проголосовала за покупку земли и постройку на ней нового резервуара: вот тогда-то наше положение улучшилось, и это как будто и впрямь случилось, чтобы как-то утешить нас после смерти детей.

В дальнейшем мистер Спрэгг занял видное положение в Апексе, и за голодными годами последовала пора изобилия. Ральф Марвелл слишком плохо разбирался в делах такого рода; не в состоянии прочесть между строк ее простодушного рассказа, он, как и она сама, не понял таинственной связи между личными несчастьями мистера Спрэгга и его деловым триумфом. Мистер Спрэгг «помог» тестю и поклялся на могилах детей, что ни один ребенок в Апексе не станет больше пить испорченную воду – и из этих двух, никак не связанных друг с другом импульсов выросло, согласно некоему впечатляющему закону компенсации, материальное процветание. Однако Ральф понял и оценил непритязательную откровенность миссис Спрэгг, с которой та говорила о своих ранних годах. Она не претендовала на выдуманное роскошное прошлое, как делали другие Захватчики, ломая комедию перед слабым, но не поддающимся племенем. Спрэгги были «простыми людьми» и еще не научились этого стыдиться. Это приближало их к идеалам Дагонетов больше, чем любая надуманная роскошь в прошлом. Ральф подумал, что его мать, с ужасом избегавшая миссис Хармон Б. Дрисколл, поняла бы и оценила миссис Спрэгг.

Но сколько продлится эта девственная невинность? Поппл уже тянул к ней свои вульгарные лапы – и Поппл, и отвратительный Ван Деген! Едва они начнут знакомить Ундину со своими обычаями, непонятно – или наоборот, слишком хорошо понятно, – чем это закончится! Казалось невероятным, что ей суждено пополнить ряды модных дешевок, но ведь сама ее свежесть, сама податливость указывали на такую судьбу. Она все еще в том возрасте, когда гибкая душа предлагает себя первому, кто захочет ею овладеть. А то, что первым окажется Ван Деген, бесило Ральфа до зубовного скрежета. Все его планы на собственное будущее смыло, как бобровую плотину весенним паводком. Спасти ее от Ван Дегена и ван-дегенизма – неужели в этом действительно его миссия? Это ли «зов», которого он, сам того не осознавая, ждал всю жизнь? Совсем не на это собирался он употребить беглую вспышку сознания, которую называл своим естеством. Однако все, что он планировал для этого преходящего существа, бледнело под давлением притязаний Ундины.

Представление Ральфа Марвелла о женщинах сформировалось благодаря общему для симпатичных мужчин его типа опыту. Женщин привлекали его обходительные манеры, юношеская теплота, чуть прикрытая легкой иронией, а также весьма интересное лицо и склад ума. Сердце его ни разу не было затронуто, за исключением периода краткого владычества в нем Клэр Дагонет, но пройдя через незначительные авантюры и собрав все, что дал ему каждый сентиментальный эпизод, он сохранил веру в грядущее большое приключение. Эта вера сделала его легкой добычей, когда любовь наконец предстала перед ним в романтическом обличии. Как любой юноша с богатым воображением, он горячо желал полноценной страсти.

Ясность, с которой он оценивал девушку и самого себя, казалась первейшим доказательством того, что испытывает он не просто поверхностное волнение. Он видел, что она грубовата и ограниченна, но отчасти именно в этом заключались ее шарм и привлекательность. Непостоянная и колеблющаяся – такой он увидел ее с самого начала. Но разве это не признак быстрой реакции на меняющиеся требования мира? Гарриет Рэй была запечатана в вакууме традиционных наследственных суждений – ни единый порыв свежего воздуха не мог достичь ее. Нет нужды спасать