Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

в коем случае царский поезд в Питер не пропускать! Конечной точкой, до которой удалось добраться составу Николая II, стала станция с символическим названием Дно. Дальнейший путь в столицу оказался наглухо перекрыт. Тогда император распорядился свернуть в Псков, в расположение штаба Северного фронта. Оттуда, пользуясь телеграфным аппаратом системы Юза, можно было вести переговоры как с самим Петроградом, так и со Ставкой. Кроме того, Николай, несомненно, рассчитывал и на определенную поддержку главнокомандующего войсками фронта генерал-адъютанта Рузского. Но и тот был в заговоре! Вместо прямого следования присяге в 03.30 2 марта он затеял какие-то переговоры с председателем Государственной думы Родзянко, от которого и получил указание склонить императора к отречению от престола в пользу сына и наследника. Эти требования Рузский немедленно сообщил в Могилев, генералу Алексееву. А тот, в свою очередь, разослал для ознакомления главнокомандующим остальных фронтов – Западного, Юго-Западного, Румынского и Кавказского. И это в то время, когда царь преспокойно спал в своем вагоне, ни о чем не догадываясь!

Ответы командующих начали приходить днем. Все они, даже дядя императора великий князь Николай Николаевич, однозначно высказались за отречение. Это известие, вкупе с сообщениями о новых беспорядках, несомненно, подточило волю государя к сопротивлению. «Кругом измена, трусость и обман», – с горечью записал он в дневнике. В 23.40 2 марта, после прибытия в Псков посланцев Государственной думы Шульгина и Гучкова, Николай II подпишет Манифест об отречении, но не в пользу сына, а в пользу брата Михаила. На следующий день от престола откажется и тот. Династия пала…

9

Вскоре после революции Степан наконец добился своего, подав прошение о переводе в действующую армию самому главнокомандующему войсками Северного фронта генерал-адъютанту Рузскому. Тот, впрочем, слушал его не очень внимательно. Оно и понятно. Ситуация в стране начала складываться не совсем так, как планировали включившиеся в заговор против императора военные. Если честно, то мыслили они слишком узкими категориями, оттого и оказались в прямом смысле обведены вокруг пальца своими недавними союзниками из числа либеральной интеллигенции, захватившими власть в феврале 1917 года. Вот те, напротив, в отличие от генералов, о политике думали постоянно и терпеть каких-либо сильных конкурентов отнюдь не собирались. Поэтому едва ли не первыми шагами новоявленного Временного правительства стал решительный слом всей прежней системы управления. В отставку отправились многие губернаторы и градоначальники. А вскоре за ними последовали и наиболее влиятельные и популярные командующие армиями и фронтами. Пример Наполеона Бонапарта, на гребне революции вышедшего из военной среды, а потом захватившего власть, был еще слишком ярок и показателен для образованной части общества. Потому «думцы» и стремились не допустить ничего даже близко подобного.

А тут еще этот непонятный Совет рабочих и солдатских депутатов, шустро возникший чуть ли не одновременно с новым правительством. Именно он отдал «Приказ № 1», отменявший всякое чинопочитание и тем самым сыгравший роковую роль в жизни армии. Дисциплина в частях начала стремительно падать. И хотя первоначально пресловутый приказ предназначался только для войск Петроградского гарнизона, в скором времени о нем узнала и вся армия. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Кресло под генералом Рузским ощутимо зашаталось. В фигуральном смысле слова, разумеется. Немудрено поэтому, что слушал он Степана весьма поверхностно. И лишь после ухода солдата Рузский словно встрепенулся и спросил у своего начальника штаба генерала Данилова (Черного):

– А чего он, собственно, хотел?

– Вернуться на фронт, Николай Владимирович.

– Похвальное желание! А в какую часть? Я, признаюсь, о своем думал.

– Что фронт – Юго-Западный, я точно запомнил. А вот насчет части…

Надо сказать, что Степан, на свою голову, упомянул о наличии в 14-й пехотной дивизии, помимо 1-й пехотной, еще и 2-й гренадерской бригады. В которую, собственно, и входил его 56-й пехотный Житомирский полк. И вот сейчас оба генерала, пребывавшие уже в летах, с трудом припоминали об этом.

– По-моему, он просился в какую-то гренадерскую дивизию, – наконец твердо произнес Данилов.

– Да? А какие у нас есть на Юго-Западном фронте?

– 3-я гренадерская! В 25-м армейском корпусе.

– Вот туда его и пошлем! Пишите предписание…

Так Степан нежданно-негаданно очутился в рядах 9-го гренадерского Сибирского генерал-фельдмаршала Великого князя Николая Николаевича полка. Упомянутое шефство, впрочем, довольно скоро было снято. Давали знать о себе новые, революционные веяния. На фронте стояло относительное затишье. Расквартированный на территории Луцкого уезда Волынской губернии полк занимался рутинными работами по укреплению и дальнейшему обустройству собственных позиций. Поскольку подоспела ранняя весна с ее бурным таянием снегов, то из окопов и ходов сообщения постоянно приходилось откачивать воду. Солдаты ходили в ватниках, заляпанных грязью сапогах и лихо заломленных папахах. Дисциплина пока поддерживалась, пусть и не на надлежащем уровне. По крайней мере, командование полка было вынуждено периодически напоминать о соблюдении самых простейших гигиенических требований, поддержании чистоты и так далее.

Изменения, потрясшие до основания трехсотлетнюю империю Романовых, были, что называется, налицо. Проникли они даже в такой, казалось бы, освященный традицией ритуал, как празднование Пасхи. В 1917 году она пришлась на 3 апреля. Как и в прежнее время, солдаты любовно выстроили из еловых ветвей полевую церковь. Образ Спасителя для нее написал прапорщик Нечаев. Однако вместо привычной аббревиатуры БЦХ (Боже, царя храни), повсюду виднелись надписи типа «Свободные граждане». Да и музыканты полкового оркестра выступали теперь не иначе, как под красными знаменами. Пробудилась Русь!

После заутрени, отслуженной полковым священником отцом Константином Богоявленским, состоялось разговение. Прямо на земле расстелили брезент, на котором расставили ящики и лукошки с крашеными яйцами, разложили присланные из тыла палки чайной колбасы, а добровольцы из солдат принялись сноровисто резать на куски большие пятифунтовые куличи. Не обошлось и без традиционных развлечений. Под звуки разухабистой «ливенки» и всевозможных дудок и сопелок в команде связи отплясывали лихую «Камаринскую» и распевали наскоро сочиненные частушки. Чуть поодаль, далеко окрест, разносились звуки еле-еле толком разученной «Марсельезы». В общем, кружилась голова!

Попеременно, то откусывая от солидного ломтя кулича с зажаристой корочкой, то прихлебывая из железной кружки выданное по особому случаю мутноватое молодое вино, Степан вспоминал все праздники, которые ему довелось пережить на войне. Начать, пожалуй, можно с Нового года. Особенно – первого из военных. В декабре 1914 года 14-я пехотная дивизия, в которой он тогда проходил службу, стояла в заснеженных Карпатах. Неожиданно в ночь с 19 на 20 декабря со стороны австрийских позиций донеслись возгласы радости, в небо взлетели десятки осветительных ракет. Потом загрохотала артиллерия. Впрочем, вопреки ожиданию, палила она тоже в воздух. Недоумение русских длилось до тех пор, пока один из «образованных» не вспомнил:

– Так ведь сегодня австрияки Новый год празднуют! Сильвестр, по-ихнему!

Действительно, австрийские немцы, чехи, хорваты, да и венгры тоже, праздновали Новый год по григорианскому