60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

собирается сейчас уходить. «Не выйдет! — сказал он глухо из-за двери. — Тома, которое полотенце можно?.. А очень просто: не в любезности дело, а просто не выйдет. По той простой причине, дорогие дамы, что весь наш район оцеплен. Вход и выход до завтрашнего полдня строжайше по пропускам… Ну вот, почему! Потому что… Впрочем, теперь уже могу сказать: парад завтра будет. Да — самый обычный парад: войска, пехота, танки, все на свете. Да ну, вот еще, все как положено! Правительство на трибуне, над площадью — самолеты… А потому я тебе, милочка, этого ничего не сказал, что и не должен был ничего этого говорить; ишь какая прыткая! Скажи спасибо, что сейчас говорю… Ну, естественно, все улицы уже перегорожены, везде пропуска… А я же и приказывал. Да нет, ну что ты, Тома, это даже в довоенное время было бы трудно, а сегодня… А что огорчаться-то? Просто вы заночуете у нас… точнее — у нее; я через полчаса смоюсь и… до завтра, до вечера… А вы располагайтесь. Я страшно рад: как-никак праздник, так ей хоть не одной его встречать…»

Он быстро перекусил и умчался; спрашивать, куда и зачем, было явно не положено. Две женщины разахались; нет, это было очень удивительно! Это необыкновенно обнадеживало. Как-то сразу после того, как новость стала известна, обе они почувствовали, что многодневная тягучая тревога постепенно отходит от них.

Да, конечно, это очень страшно: «они» за Химками! Крюково, говорят, наше, а уже следующий полустанок их. Это страшно до неправдоподобности, до того, что становится непонятным: если так, то почему же все не уходят из Москвы куда-нибудь туда, на Восток? Почему же не эвакуируют всего? Неужели не хватает решимости… Или сил… Или… или просто рассудка? Чего же ждать?

Так не говорили, но так думали многие. И вдруг… Да нет же! Значит, тем, кто руководит страной, положение не кажется безнадежным. Значит, в их глазах — не все потеряно… «Да нет, ты пойми, Сильва, если бы думали иначе, кто же рискнул бы… Все правительство на трибуне…»

«Тамара, я не понимаю одного: а если они как раз в это время сделают налет? Если самолеты?»

Тамара Беловекшина не сразу нашлась, что ответить. Но потом в ее глазах вдруг блеснула давняя, студенческих времен отчаянная искорка:

— А! — бесшабашно махнула она рукой. — Значит, не сделают.

И обе они весело, совсем как девчонки, расхохотались.

Перед сном, погасив огонь, они приоткрыли занавеску окна, посмотреть, что там делается. Но тьма была непроглядной, ничего они не увидели. По небу бродили бессонные лезвия прожекторов, в глухом мраке внизу изредка мелькали какие-то беглые искры… Странно: день до вечера был ясным, а теперь ни одной звезды не проглядывало в небе, — видимо, наползли тучи. А после полуночи, когда женщины уже ложились, вдруг что-то грохнуло в кухне, что-то упало, что-то застонало, завыло… Тамара бросилась туда… Форточка была распахнута настежь, подвешенная к полке легкая посуда плясала, и по всей кухоньке злой, лютый, по-нежданному зимний ветер мел через фортку шипучий морозный снег зимы. На улице бесилась, точно прорвавшись откуда-то, яростная — не ноябрьского, январского покроя, — этакая нарочито-русская, точно специально для немцев спущенная с цепи, метель. «Во-о-о-т она я-а-а! — завывала она где-то в трубах Москвы, где-то в стволах подмосковных лесов, в стволах нацеленных на Москву немецких орудий. — Вот я!»

Тамара не сразу захлопнула форточку. С минуту она стояла в клубе снежной пыли, хотя Сильва Габель и кричала уже: «Сумасшедшая! Простудишься!» Потом, прекратив это метеорологическое безобразие, Тома Беловекшина, уже полностью успокоенная, повернула к подруге за какие-то секунды загоревшееся румянцем круглое лицо: «Вот и никаких налетов! Я знаю: теперь дня три крутить будет!»

———

Это было радостно не всем. Летчикам того полка, в котором служил летчик Федченко, там, под Векшей, неожиданная «атмосферная депрессия» эта поперек горла стала. Им было приказано быть готовыми к участию в воздушном параде: тремстам машинам разных типов, в том числе и их ястребкам. Еще большее число истребителей должно было окарауливать в течение всего дня 7 ноября московское небо.

Евгению Федченке надлежало вести свое звено над самой Красной площадью на бреющем. И все сорвалось!

Самым досадным было, пожалуй, то, что гнева летного состава на этот раз никто не поддерживал. «Да брось, брось сегодня скулить, Женя! — проговорил военком Чорба́, когда воркотня ему надоела. — Сегодня ты сколько хочешь их грызи, метеорологов: они, брат, лучше тебя Москву с воздуха завтра прикроют… Сквозь наш барраж, может, немец не пройдет, может, и проскочит, а вот уж сквозь такой заслон, какой с полночи они поставят, и сам Рихтгофен не пронырнет… Так что не вякай, хватит!»

Правильно, но досадно!

В час ночи Федченко все-таки проснулся, натянул унты, прошел в сени, открыл дверь и только помычал немного. Зги было не видать. От земли до неба все крутило, мело, несло, визжало, блеяло. И, главное, не по оттепельному несло, не к потеплению: круто, сурово, с разбойным посвистом, — пощады не жди! Женя покачал головой и сердитый пошел ложиться: «Ваша взяла, ветродуи, чего уж там!»

———

Они собирались встать на свету, но, хотя ноябрьский «свет» не ранний, заговорившись с вечера, проспали. Едва проснувшись, Сильва бросилась расшторивать «затемнение»; однако даже когда она развела далеко в стороны тяжелые темные занавески, большого посветления не получилось. Так низко лежали тучи, так свирепо мело понизу, что свет, вошедший в комнату, бросил на все холодный, строгий, суровый отблеск. «Ох, бедные!» — ахнула маленькая скрипачка…

Внизу была видна часть Москворецкой улицы и та, средняя треть площади, — без Лобного места, закрытого собором и без Исторического музея, спрятанного за зданием «Рядов». Но по всему этому пространству в лютом холоде, на жгучем ветру темнели колонны пехотных частей. Сегодня, в этом вьюжном холоде, — под таким зимним, как на тех картинах Верещагина, которые говорят о бегстве Наполеона, под преувеличенно-зимним и безжалостным небом, — эти квадраты рот и батальонов, эти иглы штыков, на которых, казалось, оседает свирепый иней, выглядели особенно страшно и особенно грозно. Между рядов крутило белую поземку. Нельзя было поверить, что по линейке выровненный пунктир охранения построен из живых, из настоящих людей, «таких же, как моя Марфа, как ее Димочка, как мы сами…»

Сильва как поднесла ко рту руку, так и застыла у окна в этой позе, боясь пошевелиться. Или, может быть, это передалась ей, как под гипнозом,