60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Потом что-то, видимо, произошло там снаружи. Спасская башня была не видна из этих окон; они не знали, что в какой-то миг из ее ворот выехал принимать этот небывалый и неслыханный парад Буденный. Они проглядели, когда навстречу ему поскакал другой генерал, и не видели, как состоялась их встреча. Просто колонны вдруг шевельнулись, что-то с ними произошло, и сразу же они снова оцепенели в еще более строгой неподвижности и молчании…. Прижимаясь к стеклу, женщины видели под острым углом трибуны у мавзолея, людей на трибунах под сизо-черными островерхими елями. Они могли догадываться: там кто-то что-то говорил… И вдруг Тамара резко отпрянула от окна. Стекло дрогнуло, зазвенело… «Господи… Что же это?!»

Нет, это не был разрыв вражеской бомбы. Это тут, в десятке километров от передовой, грянули орудия обычного, ежегодного салюта. Раз… другой… третий…» десятый… Они грохотали и грохотали оттуда, из-за древней кирпичной стены, и, пугаясь их грома, каждый раз с кремлевских башен срывались целой тучей бесчисленные вороны — кто знает, может быть, помнящие еще взрывы наполеоновских мин; говорят, они живут очень долго! — срывались и носились над площадью в снежных вихрях, не рискуя опуститься на привычные зубцы стен.

А потом все внизу пришло в движение… «Ой, я не могу…» — Тамара, вскочив на стул, с сердцем оторвала примерзшую за ночь форточку, и в нее ворвалась медь оркестра… Интернационал… Интернационал! «Сильва, милая, ты слышишь? Сильва, но ведь не может же быть иначе! Мы же победим, правда? Да?»

Колонны шли и шли мимо их высоко подвешенного над московской улицей «наблюдательного пункта». Сначала пехотные части… Женщины не могли знать, что торжественный марш открыли курсанты артиллерийского училища, что за ними двинулись войска НКВД, батальоны пехоты, стрелковые подразделения… Они заметили только черные квадраты какой-то флотской части… Но им было не важно различать роды войск. Там внизу шли люди, точно такие же, каких они всю жизнь видели возле себя, а в то же время совсем другие. Там шли те люди, которые завтра, может быть, будут уже умирать или побеждать в бою, шли надежда и оплот, радость и горе…

…Несутся на рыси пулеметные тачанки… Катятся, точно скованные друг с другом, не отставая и не опережая друг друга ни на дюйм, грузовые машины. И в их кузовах чуть поблескивают стальные шлемы моторизованной пехоты, такие неподвижные на ходу машин, что не сразу приходит в голову, что это люди… Может быть, это какие-нибудь снаряды составлены там рядами? И вот, наконец, после всех — танки… Взметывая свежевыпавший снег, посверкивая синими вспышками выхлопов, они идут и идут — десяток, другой, третий… Сотня, вторая… Ну что же, теперь — все…

Площадь осталась пустой. И только вдогонку за последним танком, скользя по обмерзшему диабазу, раскатываясь, бежало несколько маленьких человечков, странные фигурки с навешенными на ремнях камерами кино и фотоаппаратами, те незаметные люди, усилия которых и сохранили для нас точную картину этого величественного и трагического парада, парада самых тяжких, самых тревожных, самых, может быть, героических дней…

На лестнице было холодно. Растрепанная, еще не прибранная голова Беловекшиной свесилась через перила вдогонку, вниз, в пролет. Потом она скрылась. Сильва Габель осталась одна. Она остановилась натянуть на рукава довоенной каракулевой шубки длинные, совсем не для этой шубки приспособленные, грубошерстные серые варежки.

«Ох, только бы мне узнать, где ты, моя девочка… Только бы узнать…»

———

А ее девочка в этот миг сидела в штабе батальона на очень удобно отпиленном и превращенном в «тубаретку» (никто почему-то не говорил тут «табуретка») чурбаке. То, что она сидела, было не по уставу. А ей, Марфе, приказали сесть. Вот как!

Только что, утром, комиссар батальона провел с ними, снайперами, краткую беседу. «Получена последняя директива Верховного командования: «Если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат». Так теперь, товарищи снайперы, и вам надо понимать ваше положение. Вы — истребители; вам и карты в руки».

Это было очень понятно Марфе. Конечно, до сегодняшнего дня она еще не завоевала права считать себя настоящим снайпером, полноценным. Прежде чем стать им, она должна была еще, как говорил Бышко, «заработать себе оптику»: своей-то винтовки у нее еще не было — комбат дал.

Обращение ко всем снайперам района, подписанное Бышко и Хрусталевой, лежало на колченогом столе. Комиссар посматривал то на эту бумажку, то на Марфу и, видимо, думал о чем-то. Потом он, чуть-чуть покачав головой, сказал: «Ну что ж, товарищи… Правильно. Быть по сему! Воронкова! Перепечатай почище, с двумя копиями. Одну отправь в Лукоморье, в газету, Кириллову. Позвони по телефону, скажи: «С Медведковым согласовано». Пусть дают в номер на весь район…»

Ниночка Воронкова, косенькая переписчица, унесла листок. Комиссар встал, продолжая смотреть на Марфу. «Ну что ж, Хрусталева, лады… — еще раз проговорил он. —Добро получено, давай работай, дочка…»

Он вдруг поднял руку и, положив ее сверху на Марфину ушанку, не то ласково погладил ее по голове, не то слегка подтолкнул к выходу. «А пока будь свободна. Иди! И не попадайся на глаза… Смотрю на таких, как ты, снайперих желторотых, обрывается все в груди. Сюда бы мне его, сухорукого черта, Гитлера, я б ему выдумал казнь… Я б его, — взгляд его вдруг упал на жавшегося в углу техника-интенданта и сразу стал другим, ядовитым, — я б его вон к интенданту на склад отправил. Привязал бы там голого к мучному ларю… Там у интенданта, говорят, такие тараканы разведены, медведя съесть могут… Уходи, Хрусталева, а то я сейчас с интендантом по душам говорить буду, тебе этот разговор слушать вредно…»

Восьмого числа обращение снайперов напечатала газета БУРа. Девятого к вечеру Бышко и Марфа вернулись оба со свежими зарубками на ложах своих автоматов. Однако уходить с точек им пришлось не совсем спокойно — таким минным шквалом вдруг обрушился на скрывавшую их рощицу противник. Значит, обнаружил их.

На следующий день они переменили место. Мастер своего дела, Бышко обдумал за ночь положение. Он отошел теперь много правее, на пологий лысый холм в редком лесу, усыпанный огромными валунами.

Фронт имел здесь причудливую и выгодную для снайперов конфигурацию; оставаясь у себя дома, они, выдвинувшись сюда, нависали как бы над фашистским тылом. Совсем близко от них оказывалась окраина захваченной немцами деревеньки, два больших старых гумна и баня поодаль, за полуразвалившимся плетнем. Накануне Бышко заметил: еще позавчера фашисты начали копаться в мерзлой земле за этими гумнами,