Распознавания - Уильям Томас Гэддис

колотил. — Я его предупреждал, что сделаю это, сказал Фуллер, почти не оглядываясь, золото его зубов — быстрый проблеск в свете из коридора.

В ногах кровати стояли два собранных чемодана, оба — картонные и перевязанные тяжелой бечевкой. Поверх лежала соломенная шляпка с высокой тульей. На столе, среди сигарных окурков и бритвенного лезвия, которым Фуллер их подрезал, была сигара, чей покровный лист слез, когда Ректалл Браун скусил ее кончик, сейчас — завернутая в надушенный платок. Под столом, по всему полу — клочки бумаги: РЕКТИЛ БРАУН, РЕКТЕЛЛ БРАУН, РЕКТИЛЛ БРАН… накрывая и горку распятий, сложенную у стены.

— Где он?

— Мистер Браун ненадолго уехал, сказал, вернется завтра. Иногда, когда он раздосадован, он весьма непредсказуемый.

— Что случилось?

— Он отнял у меня билет, ответил Фуллер, и его грудь ходила ходуном под застегнутым исподним, пожелтевшим от его жизни в нем.

Но этот запах? Что за ужасный запах? Будто горели волосы.

— Это он и есть, дурной запах, сказал Фуллер. — Так пахнет дурной запах.

IV

— Я хороший сон видел, господа, — странно как-то произнес он, с каким-то новым, словно радостью озаренным лицом.

Федор Достоевский «Братья Карамазовы»

— Sempre con fe sincera… la mia preghiera… ai santi tabernacoli sali…[175]

Ни единого звука, кроме этого, радио, из-за двери Эсме. Отто поднял стиснутый кулак постучать снова; и, когда костяшки ударили в дверь, она приоткрылась на резких четыре дюйма. Его улыбка исказилась от удивления, каждая черточка лица обратилась в свою противоположность.

Над цепочкой на него смотрел Чеби. Чеби в замшевшем пиджаке, с поднятым воротником; а его волосы напоминали триумф кондитера.

— Nellora del dolore… perche, Signore, perch è me ne rimuneri cosi?[176]

— Эсме здесь?

— Нет.

— Знаешь, где она?

— Божи, мне-то откуда знать. Пошла куда-то за кофе.

— Ты знаешь, куда?

— Божи, мне-то откуда знать. Чеби не хлопнул дверью, пока Отто не подошел к лестнице.

Эсме сидела за стойкой и ела тост. На ней не было никакого макияжа, кроме четких линий на бровях. Она улыбнулась и протянула руку Отто, который осознал, садясь рядом, что завтракает она с человеком с толстой шеей справа от нее. Он как раз показывал ей фотографии. — Хорошо получились, сказал он. — Намного лучше, чем со многими девушками, которых мы находим, невинного вида. Но глянь на эти, глянь на эти со мной. На фотографиях он был в театральных позах. На одной держал нож. На другой — пистолет. На третьей — удавку, готовый душить. На всех у него была шляпа (как сейчас) и торчащий из уголка рта сигаретный окурок (как сейчас). — Че скажешь?

— Очень любезно с твоей стороны, сказала ему Эсме с улыбкой.

— Тогда прихожу к тебе в пятницу, а?

— Это еще кто был? спросил Отто, когда тот ушел.

— Хороший человек, который будет сниматься в кино, сказала Эсме. — И что ему от тебя надо?

— Кажется, чтобы я снялась в ки-но.

Они оба улыбнулись, и на секунду были вместе. Потом Отто сказал, — Я только что заходил к тебе, и убрал руку.

— И видел мистера Синис-тер-ру? спросила она, все еще с улыбкой. — Да. Что он там делает?

— Пришел ко мне.

— Я так и понял. Когда, вчера ночью?

— Отто, это нехорошо, сказала она, помрачнев, разочарованно.

— Прости. Отто вдруг не мог себе позволить так остаться: и тогда отстранился, как отстраняется женщина, чтобы за ней последовали. В глазах Эсме не было преследования, когда она посмотрела в другую сторону. — Эсме, мне жаль.

— Тебе не жаль, Отто. Ты так только говоришь. Это привычка. В ее голосе не было ни укора, ни обиды, она разговаривала с ним просто.

— Эсме… Ох слушай, это все не то…

— Почему ты говоришь, что он со мной спал?

— Это все совсем не то{290}, сказал Отто (и в тот же миг едва не парировал, — А что, спал?). Тогда Эсме снова счастливо улыбнулась. Она улыбалась кому-то позади него.

— Привет Стэнли, сказала она ласково. — И ты знаком с Отто? Стэнли кивнул и сказал, — Привет, переложив книгу из правой руки в левую, чтобы обменяться приветствием; но до этого не дошло. Его правая рука упала пустой.

— Бедняжка Стэнли. Почему ты в такой печали?

— Я в порядке, сказал Стэнли. Он стоял, единственное движение — легкое покачивание в их сторону, словно его кренил вес усов. Наконец он сказал, — Вы слышали о Чарльзе?

— Нет, что?

— Он в Беллвью. Em забрали вчера ночью.

Вошел Макс. Он улыбался. Поприветствовал их и заказал кофе. — Как там твоя пьеса, Отто? спросил он.

— Ну, раз уж заговорили, у меня кое-что стряслось, сказал Отто. — Я потерял пару копий. В дипломате. Дипломате из свиной кожи. Ты ничего не слышал?..

— Heт, не слышал ни слова, благодушно ответил Макс.

— Я слышал о твоей пьесе, сказал Стэнли.

— Ты ее нашел?

— Нет, я имею в виду, просто слышал.

— И слышал, что это плагиат?

— Нет, я не это имел в виду. Я бы хотел почитать.

Отто пробормотал, — Хотел бы, как же… Эсме сказала, — У Отто не чистая совесть, а Макс просто поднял чашку кофе и не сказал ничего.

— Думаю, мне лучше ехать обратно в Верхний, сказал Отто натянутым голосом, с большим усилием изображая небрежность.

— Правда, Отто? сказала Эсме удивленно, когда он взял ее чек за завтрак. — Тогда спасибо, что угостил завтраком.

— Ты ела бекон, яичницу, фрукты и булочки?

— Нет, это все джентльмен из кино, ответила Эсме.

— Ну ладно, сказал он, сминая чек в руке.

— Спасибо, Отто.

— Хочешь, чтобы я ушел?

— Но Отто зачем мне хотеть, чтобы ты ушел?

Он закурил новую сигарету и попросил еще кофе. Они подняли взгляд — и Стэнли уже не было. Эсме обернулась и увидела, как тот нерешительно стоит снаружи, на углу. — Бедняжка Стэнли, сказала она ласково и улыбнулась.

— Ему просто надо девушку, сказал Макс.

— Ему надо денег, сказала Эсме.

— В случае Стэнли деньги — это просто замена матери. Его мучает совесть, что она в больнице, и любой, кто даст ему денег, займет место матери, замена материнской поддержки.

— Наверное, Анна дает ему все, что нужно, заметил с угрюмой уверенностью Отто.

— В ее мечтах.

— Ну пару дней назад она с ним переспала.

— Где ты это слышал?

— Она была у него раздетая в пять утра. Не знаю, чем она еще могла там заниматься.

— А Стэнли там был?

— Где же ему еще быть, с вызовом сказал Отто.

— Значит, она наконец