Распознавания - Уильям Томас Гэддис

руке Городского Плотника, пока Гвайн не оправился и не преодолел ступени крыльца. Затем Городской Плотник медленно разжал ладонь, не спуская с него глаз, пока гость вдруг не вырвался и не помчался со смехом на холм.

Городской Плотник опустил лампу и, бормоча под нос, снова заглянул в сарай. Затем выключил электрический свет, прикрыл дверь и поплелся по склону, поддерживая на ходу штаны спереди. У кухонной двери приподнял стеклянный плафон, задул огонек и вошел, потянув на ходу за шнур лампочки, прямиком к своей кастрюле на холодной плите. В столовой, или в коридоре, были голоса, или голос, — он не знал и не прислушивался.

— «Прочь, прочь отсюда! В ад!»{289} Помнишь это?

Городской Плотник закатал рукава, достал из металлической раковины кусок желтого мыла и окунул руки в кастрюлю.

— «О, увидать бы ад и вновь вернуться! Вот было 6 счастье!» Да, да, именно! Обратно туда!

Городской Плотник разыскал мыло среди складок на дне кастрюли, выудил и вытер руки. — Что-то неладно, пробормотал он, выключая свет, — нужно упрощать, потопав к черной лестнице.

Из-за двери чулана вошла Джанет. Остановилась, услышав голос из коридора — или столовой, она не поняла, но постояла мгновение, прислушиваясь, мокрая до нитки, в рваной юбке, со слипшимися волосами. Потом сдвинулась.

— Да, обратно туда, именно туда! Они ждут! Да, сошествие в ад. Именно. Затем хрустнуло дерево — в столовой.

Джанет застала его там одного. Он только что расколол напополам столешницу низкого столика под окном. — Что случилось? спросила она спокойно, подойдя.

— Проклятье, ответил он, пятясь за столик.

— Проклятье? повторила она, ясно и тихо, когда он начал пятиться через дверь.

— Проклятье? Переспросил он, остановившись, когда она приблизилась, и держась за дверной косяк.

— Это жизнь без любви, сказала Джанет. — Кто плачет по тебе?

Он отвернулся и сорвался по коридору.

— По ком плачешь ты? преследовала она. У входной двери он обернулся и уставился на нее, наступающую в рваной окровавленной юбке. — Или ты не знаешь этой роскоши, самой изысканной нашей роскоши? не унималась она, пока не достигла его.

— Ты… выпалил он, подняв перед собой дрожащую руку, — ты была… там… в сарае?

Джанет стояла рядом, так близко, что ее щека почти соприкалась с его небритой. — Любовь не утрачивается, сказала она и поцеловала его в щеку там, где ее разорвал снег.

Он таращился на нее еще миг — и вырвался из двери.

Войдя к себе в комнату, Городской Плотник нашел под дверью записку. Он прочитал ее вслух собаке, поднявшей голову с подушки послушать. — Завтра на рассвете в церкви ждет много работы. Записка была на несоразмерном листе бумаги и подписана Ге. Внизу говорилось, «Вернуть „Британнику" т. 18 от Plants до Raym». Все это — очень крупными буквами.

Городской Плотник поднял ее на просвет и, не найдя других посланий, хотел уже убрать ее в ящик, зазвеневший от бутылок, когда он его выдвинул. Но обернулся, все еще держа бумажку, достал свои большие золотые часы, взвесил в руке, не открывая, и положил на комод. Далее достал плоский золотой футляр и стоял, поводя большим пальцем по надписи.

Собака заскулила; и спустя минуту свет погас, а голос Городского Плотника устало звучал в темноте. Подвинься, занимаешь слишком много места. Я уже почистил тебе зубы? Вот. Подвинься. Спи. Завтра у нас много работы.

В таверне «Депо» горел один из редких огней в этом конце города.

— Я бы не осмелился выйти на улицу в этом, сказал коротышка с пивом, уставившись через стекло в ясную ночь, — Обязательно где-нибудь навернулся бы.

Человек с вытатуированной на руке синей женщиной как раз хотел что то добавить, когда дверь со стуком распахнулась и вошедшая замызганная фигура потребовала коньяка, еще не дойдя до стойки.

— Коньяка нет, у меня тут только бренди.

— Ладно, бренди. Стакан бренди. Так погоди, я сказал стакан, а не… не это…

Перед ним поставили наполовину полный тамблер, и он достал двадцатидолларовую купюру.

Коротышка отпил пива и с интересом взглянул на эту экстравагантную диковину.

— А это, что это? Что это?

— Что?..

— Да вот, за вами. В стакане.

— Это? Этот кокос?

— Боже правый… да это яйцо грифона. Дайте посмотреть.

— Это кокос.

— Дайте посмотреть. Откуда он?

— Прислал один знакомый, он служил…

— Дайте посмотреть.

— Если потрясешь, слышно, как внутри плещется молоко. Слышите?

— Да, да, слышу. Боже правый… продадите?

— Продать?

— Вот. Хотите еще?

— Ну, я… я же не могу просить за кокос…

— Вот, еще двадцать. Достаточно?

Рука коротышки тряслась, когда он отставил свое пиво на стойку молча, чтобы не перебивать. Стакан был почти непрозрачным, заляпанным отпечатками пальцев, потому что он держал его весь день.

Дальше по стойке синюю женщину, какое-то время отдыхавшую лежа, вдруг подхватило и душило, пока ее лоб чуть не встретился с ко ленями.

— Когда следующий поезд?

— А куда едете?

— На юг.

— Куда на юг?

— До упора.

— Через минуту, будет через три-четыре минуты, произнес коротышка, очень радуясь звуку своего голоса. — Будет через три-четыре минуты, повторил он. — Через три-четыре минуты будет.

Они затаили дыхание, пока дверь снова не хлопнула, сотрясая стекло между ними и ночью. Затем уставились на пустой стакан и две двадцатидолларовые купюры на стойке. Даже олень с раскидистыми рогами как будто не сводил с них пыльные глаза.

Той ночью поезд прибыл в Нью-Йорк в одиннадцать.

Такси скользило на мокром асфальте, то и дело въезжало в слякоть в канавах, пробиваясь вперед всего остального в исступленном движении улиц, разрывая своим светом и шумом полутьму боковых переулков.

Когда такси остановилось у тротуара, он выпрыгнул, сунув, не считая, деньги в руку водителя, и привалил свой вес к двери, потянувшись к звонку. Но дверь оказалась не заперта, и он вошел в прихожую на первом этаже. Там его остановил голос, яростно кричащий сверху.

— Я говорил, что это сделаю, мистер Браун… Раздался тяжелый стук, еще три. — Я говорил, я вам говорил, что убью, и теперь убиваю… Мистер Браун, и звук удара, снова и снова, пока он шел через просторную гостиную, вверх по лестнице мимо разноцветного деревянного святого в нише, протягивающего в благословении шрам на руке.

Он включил свет на балконе, и настала тишина. Заглянул в спальню Ректалла Брауна. Там было пусто. Тогда он сбежал в коридор, за угол и в последнюю дверь.

Фуллер был один. Он стоял над своей кроватью в одних трусах со сломанным зонтиком в руке и с одеялом на просевшей кровати, мятым и рваным, где он его