Секретный курьер - Александр Гефтер

не купал певичек в ванне из шампанского, не мазал лакеям физиономий горчицей. Война призвала меня, оторвав меня от моих занятий, и вот я оказался вовлеченным не только в ее круг, но и в ее последствия. Я — контрреволюционер, среди кадровых, защищающих свое прошлое, старающихся его спасти. И что же, я чувствую, что из наших усилий ничего не выйдет. Но отчего, отчего?» — Он сжал себе руками голову.

С хоров неслась музыка. Оркестр играл цыганские романсы.

Большие часы, видимые из холла, показали десять. Все находившиеся в помещении немцы разом встали и ушли. Ресторан стал пополняться другими лицами. Это были русские, большинство — в смокингах, дамы в вечерних туалетах. Агафонов, знавший лично почти всех, называл фамилии.

Небольшого роста полный господин, лысый, с седой острой бородкой, боком проходил у стены к маленькому столику, на котором был накрыт один прибор.

— А вот и он, его высокопревосходительство, господин военный министр, — сказал Агафонов деланно равнодушно. — Специалист по снарядам и патронам. Большевики выпустили его из Петропавловки. А впрочем, кто его знает, не может быть, чтобы он один только был виноват. Сейчас — битая карта, не о ком говорить! А, красивая женщина! Вот эта, что направо от Великого князя сидит. Сколько дуэлей было из-за нее! Не забудь, что все они попробовали большевиков. Целый год под ними прожили. Сколько дам среди находящихся здесь, и паштетные содержали в Петербурге, и комиссионными делами занимались, и еще многое кое-что другое. И все-таки, смотри, как бодрятся люди! Потянуло Европой. Хочется в Лондон, Париж, Милан, Женеву. У многих есть дома и виллы в этих странах. Но приедут туда и покоряют голову, забудут, что за спиной нет России. Впрочем, они все уверены, что кто-то и как-то свергнет большевиков, и тогда все пойдет как по маслу.

— А ты, — вдруг спросил его Келлер. — Ты ведь тоже думаешь, что вернется?

— Я, — ответил Агафонов серьезно, — я думаю, что хорошо будет в один прекрасный день взять в руки винтовку и пойти на тех, кто разбил мою жизнь, мою карьеру. Я бродяга. Выйдет или нет, черт с ним! Видишь этого господина, что сидит, вытянувши ногу? Она у него деревянная. Сегодня утром в холле я слышал, как он отчитывал одного комиссионера из наших за то, что тот ему денег не достал. Любо-дорого, совсем как раньше. Они, эти бывшие, из больших городов не выедут никогда, будь уверен, моя дорогая! Впрочем, это никому и не нужно. Ел ты когда-нибудь омара по-американски? Изумительная вещь! Неизвестно, что с нами обоими будет, что мы с тобой будем есть, так вот сейчас попробовать нужно, пока есть возможность. Понимаешь, не еда, а сплошной хорал. Будто рыцаря в пурпурных латах принесут на серебряном щите.

Он заказал лакею омара и водки…

Около полуночи в большом ресторанном зале было душно и шумно. Почти на каждом столе стояло ведро с шампанским. Оркестр играл теперь модные танцы, и несколько пар двигались под музыку по красным дорожкам между столами.

Одна дама, очень высокая, с Агафонова ростом, в сильно открытом вечернем туалете, с медно-рыжими волосами и бесконечно длинными, тонкими пальцами опирающейся на плечо кавалера руки, танцевала, переходя от одного к другому.

— Это та, из-за которой было столько дуэлей? — спросил Келлер слегка заплетающимся языком. Они теперь перешли на шампанское.

— Эх, Коля, — сказал Агафонов и стукнул по столу кулаком, — почему я не родился раньше, в эпоху тридцатилетних войн! Дрались грудь о грудь. Какая прелесть! А потом, остервенев от битвы, ворваться во вражеский город! Тут, понимаешь, на тебя только что кипящую смолу со стен лили, и ты в этот самый город врываешься. И вот тут как раз у тебя желаньице поотомстить. Вдруг — женщина! Никого не щадить. Шишак у тебя прорублен вражеской алебардой, кровь у тебя на усах запеклась, ты опьянел от победы! Вот жизнь! А теперь война пресная, как казнь на электрическом стуле. Плохо, брат, — хорошая профессия на убыль идет. Скоро инженеры одни останутся на войне. Да, вот еще гражданская война. Тут много приемов от старины. Теперь кофе с коньяком. Мартель.

Когда они выходили из ресторана, то столкнулись в дверях с плотным седым господином.

— Директор электрического общества «Нептун», — сказал Агафонов. — Все бегут, все! Видел профессора Косоротова, перводумца, наискосок от нас сидел весь вечер и водку дул с каким-то москвичом? Впрочем, понятно, что бегут, раз есть возможность. Здесь, в Гельсингфорсе, будет пробка. Будут ждать — не спасет ли кто Россию? Не спасет никто — поедут дальше.

Не успели оба они лечь в постель, как откуда-то донесся вой сирены. Ей ответила другая. К этим звукам примешался рев охотничьих рогов. Келлер посмотрел в окно: в тусклых лучах рассвета видны были люди, выбегавшие из парадных и ворот, на ходу застегивавшие куртки, опоясывавшиеся патронташами, с винтовками и ножами. Все они бегом направлялись куда-то.

В гостинице захлопали двери, забегали коридорные, успокаивавшие публику: это была пробная тревога белых.

На случай нападения красных, в любой час дня или ночи им должна быть готова встреча.

В этот день пошли к Михаилу Агафонову, отсутствовавшему несколько дней из Гельсингфорса. Он остановился в «Сосиэтет Хузете».

Они зашли к нему в номер, когда тот еще спал. Разбуженный стуком в дверь и знакомыми голосами, он весело спрыгнул с высокой и свежей постели и побежал отворять.

Агафонов и Келлер вошли. Михаил выразил чрезвычайную радость, увидев брата и друга. Его темные глаза сверкали от удовольствия.

— Знаешь, Мишуня, на кого ты похож? — с ложным восхищением, глядя на его длинную до пят ночную сорочку, сказал Келлер. — Ты похож на навозного жука в сметане. Белое и черное. Что же ты письма ему не даешь? — обратился он затем к старшему брату.

При слове «письмо» радостное лицо Михаила сразу переменило выражение — с быстротой шторного затвора при снимке молнии. Он выхватил письмо у брата, сел на постель, свесив длинные смуглые ноги, и стал читать. Должно быть, в письме были очень грустные вещи, потому что он пришел в совершенное уныние. Уныние сменилось тут же чрезвычайным возбуждением. Он стал метаться по комнате и кончил заявлением, что у него остается лишь один выход — стреляться.

Стреляться, если его Ванду нельзя доставить сюда, в Гельсингфорс.

Ванду доставили в Гельсингфорс.

Произошло это так. У Келлера были друзья в Выборге, некие Милашины, из поколения в поколение жившие в Финляндии. Теперь, после революции, они сделались финскими подданными. Одна из сестер Милашиных, Антонина, была в консерватории, где