Секретный курьер - Александр Гефтер

проходила пение у Ирецкой. У нее был прекрасный голос, контральто. Келлеру было известно, что она собирается в Петербург продолжать образование. Надо было поехать в Выборг и с ней переслать письмо Ванде. Переправить ее в Финляндию должна была та же организация, что переправила и их.

Келлер приехал в Выборг в холодное солнечное утро.

По пути он думал о различной участи, уготовляемой судьбой ему, старшему Агафонову и Михаилу. Складывалось так, что Михаил не будет принимать участия в боевых действиях. Он останется в штабе.

У него были для этого определенные данные: умение заводить знакомства, нравиться людям, дипломатические способности.

Он ни в каком случае не делал «тифе».

Но эти же способности были и у Келлера, и у Агафонова-старшего.

У Келлера был, кроме того, тот плюс, что он владел тремя европейскими языками, чего не было у Агафоновых. Но Михаил не должен был воевать. Как же это произошло? Как произошло то, что он останется в Гельсингфорсе, или в Стокгольме, или в Париже, наконец, в первоклассном отеле, будет сытно есть и хорошо одеваться? С ним будет женщина, которую он любит. А Ли и Вера останутся в Петербурге и, может быть, умрут с голода?

У Михаила нашлось достаточно эгоистического мужества, чтобы заявить, что он будет вести дипломатическую сторону предприятия. А ведь он был высок, силен и молод, мог воевать!

Что всего важнее, это то, что он не стыдился того, что не хотел идти на опасное дело. Просто-напросто он

не хотел умирать, а хотел жить, и это все. Так как он рассчитывал жить это время за границей, в больших городах, то мог выписать Ванду. Агафонов-старший не мог, так как каждую минуту мог отправиться на фронт, да и вообще хотел сохранить независимость. Келлер очень хотел спасти Ли, но не мог этого сделать по той причине, что и Агафонов-старший. Он знал, что обречен и погибнет рано или поздно.

Что бы сделалось с Ли, без семьи, одной, в чужой стране?

Нет, об этом и думать нельзя было…

На выборгском вокзале его встретили Милашины. Антонина, которую почему-то называли Тонишна, и ее брат, стройный молодой человек с изумительными, совершенно золотыми волосами. Звали его Акси. Говорил он по-русски с сильным шведским акцентом.

От вокзала было совсем близко до Петербургской улицы, где жили Милашины. По дороге можно было убедиться, что Выборг вымел все, что могло напомнить в нем русский город. Ни одной вывески на русском языке, ни таблички с названием улицы по-русски.

Петербургская улица называлась Пиетарикату. Но дома старой постройки, в которых помещались правительственные учреждения, были те же дома, что и в Петербурге екатерининской, александровской и николаевской эпох. Старые русские дома.

На улицах часто попадались солдаты в новенькой форме на манер немецкой. Были и егеря, финны-патриоты, служившие во время войны на немецком фронте.

Милашинская квартира была обширна и светла. В особенности велика была гостиная, в которой стоял рояль и где раскинулась великолепная шкура белого медведя. В столовой сидело все семейство Милашиных.

Мать, женщина лет пятидесяти, небольшая, с простым русским лицом, в черной кофте навыпуск и большим животом. Видно было, что она не следила за модой. Вокруг нее сидели дети, все белокурые, изящные, похожие на шведов, с тем румянцем и свежестью красок, что отличает северян.

И стол, накрытый к завтраку, был уставлен на шведский манер: «свенска платен». Чрезвычайное обилие закусок, горячих и холодных. В прежнее время русские, проезжавшие через Белоостров, знакомились с такой системой еды в станционном буфете.

Келлера познакомили с находившимися в столовой. Деми Милашин, второй сын, обратил на себя его внимание. Он был среднего роста, широк в плечах и, пожалуй, красив, если б не слишком выдающиеся скулы его румяного лица.

К Деми относились с уважением, как к главе семьи, это бросалось в глаза. Говорил он мало, но веско.

Старший брат, Иваня, среднего роста, стройный, загорелый, все время молчал. Он почти забыл русский язык; продолжая хлебную торговлю отца и все время имея дело с финнами, он на этом только языке и говорил свободно.

Еще были две сестры Милашины. Анна, крупная, крупнее своих братьев, блондинка с большими серыми глазами и ярким цветом лица. Она беспрерывно смеялась, показывая блестящие зубы. И четырнадцатилетняя Шурка. Общество дополняла собака, доберман-пинчер, по имени Циля. Про нее было сообщено, что она получила специальную полицейскую дрессировку.

Келлеру давно уже не приходилось проводить время в такой спокойной обстановке за сытным, домашним столом. Он отдыхал.

Говорили о предстоящей поездке Тонишны обратно в Петербург. Видно было, что в этом доме все его обитатели привыкли действовать самостоятельно. Тонишна полагала, что ее новое финляндское подданство будет ее гарантировать от всевозможных случайностей и даст безопасность.

Консерватория влекла ее к себе неудержимо. Ирецкая была ее Богом.

— Николай Иваныч, — обратилась она к Келлеру, — я должна вам спеть Рахманиновское «Христос Воскрес». Это последнее, что я разучила. Какие слова и какая музыка!

Перешли в зал. Великолепное Тонишнино контральто залило звуками огромное помещение. Когда она спела фразу: «Как брата брат возненавидел, как опозорен человек», — Милашина-мать, сидевшая у дверей на стуле с симметрично сложенными на коленях руками, как сидит простонародье, позирующее перед фотографическим аппаратом, громко сказала: «Вот это про большевиков написано», — и ее лицо, со свисающими, как у татар, веками, приняло презрительно недовольное выражение.

Тонишна кончила. Все молчали. Казалось, только что поэт и композитор через Тонишну выразили свое осуждение происшедшему, и больше нечего было прибавить.

Шурочка стала играть с Цилей, оглушительно залаявшей. Деми недовольно сжал губы. Он подсел к Келлеру.

— Сейчас не время петь такие песни, — сказал он, подыскивая русские слова. — Сейчас нужно работать, вот так, как вы это сделали. Маннергейм был еще довольно далеко, и немцев тоже еще не было, но мы знали, что придут и Маннергейм, и немцы. Надо было продержаться до их прихода. Нас было тогда тридцать человек, белых. Самому старшему было двадцать лет. Гимназисты. Я и еще четверо должны были удержать выборгский вокзал. У нас были четыре пулемета и ручные гранаты. К концу первого дня у нас убили троих. Остались лишь двое, я и мой товарищ. Одна женщина передавала нам сведения. Мы знали, что близко помощь, и держались. На второй день мне поцарапало пулей плечо. Мы удержали вокзал, — сказал Деми самодовольно и рассмеялся, погладив себя по колену.

— А потом мы получили от Маннергейма награду. Нам дали расстрелять пленных. Их было тысяча двести человек, и мы их расстреляли вдвоем, я и мой друг,