Секретный курьер - Александр Гефтер

Финн долго не замечал вошедших. Девушка обратилась к ним по-фински. Келлер ответил ей единственным словом на ее языке что он знал: «пайва» (здравствуйте).

Тогда финн поднялся со своего стула, подошел и подал обоим руку. По-русски он не знал, но говорил по-английски. Плавал, как он объяснил, на английском пароходе.

Келлеру и Агафонову была отведена комнатка с двумя кроватями наверху. Комнатка была необыкновенно чиста и освещалась электричеством. Совсем как в отеле средней руки в провинции.

Перед сном были поданы жареная навага и большой кусок копченой ветчины. Затем молоко.

Когда легли и погасили свет, слышно было, как за стеной, совсем близко, волнуется море.

— Вот что не переменилось с первого дня мироздания, — сказал Келлер, — тот же вид и тот же шум моря. Прямо жуть берет, когда подумаешь, особенно ночью. Слушая этот шум, чувствуешь самого себя смертельно старым и усталым. Вспоминаются грехи человечества.

Агафонов храпел.

Следующее утро не принесло ничего нового. Волны так же перепрыгивали через береговые скалы и бестолково скакали повсюду, сколько хватало глаз.

Келлер и Агафонов пошли на другой конец острова с визитом к Ванде и Михаилу. Подходя к дому, где те помещались, они были свидетелями странного явления. Прилично одетый господин, с маленьким чемоданчиком в руке, садился в парусную шлюпку. Жена лоцмана провожала его так же просто, как если б он садился в вагон трамвая.

Господин поставил чемоданчик на дно, поднял парус, с треском рванувший под напором ветра, оттолкнулся от пристани, и через несколько минут шлюпка белым пятном смешалась с пляшущими вдали беляками.

Жена лоцмана объяснила, что это был учитель, приезжавший на Вальгрунд к своим родственникам.

— Да как же он не боится? — спросил Агафонов.

— Не натта бояться, хороши лотка, — просто ответила жена лоцмана.

На следующий день, после утреннего кофе, буксир, носивший имя «Цампо», вышел в море, взяв курс на Умеа. Волны были те же, но ветер несколько ослабел, и «Цампо» упорно долбил своим крепким носом водяные холмы, печатая свои восемь узлов.

Через семь часов показалась узкая туманная полоска.

Шведский берег, и в глубине — Умеа.

Полицейский, в длинном черном пальто и высокой медвежьей шапке, не знал, что делать с высадившимися на шведской территории иностранцами. Очевидно, прецедентов в этом роде в Умеа еще не бывало. Сначала он отвел их в отель, хозяйка которого говорила по-немецки. Там объяснилось, в чем дело.

На другой день путешественники, в точности исполняя полученное накануне предложение, отправились к полицей-президенту.

Они были приняты в обширном аудиенц-зале, увешанном портретами нескольких династий полицей-президентов.

Здравствующий же президент, к великому изумлению Агафонова, хоть и швед, не был, однако, блондином. Остатки волос (он был лыс) на висках были черного цвета. Был он характером флегматичен, немногословен и немного суров.

Вопрос им был поставлен таким образом: приехавшие из Умеа контрабандным способом, проделали это с единственной целью — получить в этом городе визу. Но Умеа не может им дать ее. Поэтому, если им так страстно хочется получить эту визу, пусть едут в Стокгольм; это большой город, там есть министерства, есть король, наконец, так вот туда и надо поехать.

— Сопровождать же вас туда я никого не могу к вам приставить, у меня нет для этого специальных людей. До свидания, счастливого пути!

Умеа был тихим, ласковым городком, и впечатление после него осталось такое, будто какой-то большой и сильный иностранец нежно погладил по голове усталых беглецов из сумасшедшей страны. Так формулировал Келлер это впечатление.

В солнечный морозный день поезд мчал их по холмистой местности, мимо чистых двухэтажных домиков, красных, белых с красным, белых с желтым — на запад, в Стокгольм.

Этот город являлся последним этапом их мирной жизни. Из него должно было начаться распыление боевых частиц их маленькой компании.

Все чаще стали на станциях попадаться военные, солдаты и офицеры, в пальто из непромокаемого полотна зеленоватого цвета, с белым барашковым воротником и в такой же шапке.

На офицерах — лакированные ботфорты, белые перчатки.

Поезд мчался вдоль замерзших каналов, по которым скользили конькобежцы, беговые санки, вдоль озер с несущимися буерами, мимо красивых и богатых вилл.

Затем потянулся фабричный пригород, и вдруг, сразу, поезд нырнул под стеклянную крышу огромного вокзала и остановился.

Они были в Стокгольме.

ГЛАВА VIII

Наконец Келлер увидел его. По бархатной дорожке, покрывавшей мраморную лестницу в холл, спускался стройный человек лет тридцати пяти, блондин, с узким бесцветным лицом, длинными руками и ногами, одетый в прекрасный смокинг. Он шел необыкновенно легкой походкой, как бы танцуя, будто его ноги, обутые в черные лакированные туфли, в любой момент могли развить огромную быстроту, но ему было лень заставить их передвигаться слишком быстро.

Это был Бич.

Несколько человек, поджидавших его в холле, подошли к нему, но Бич сделал рукой отрицательный жест и прошел в ресторан. У входа Агафонов познакомил его с Келлером. Бич прилично говорил по-русски.

Метрдотель подвел их к приготовленному столу у самого окна, выходившего на канал.

Снег местами покрывал гранит набережной и густым слоем лежал на замерзшем канале. По другую сторону, грациозной массой — на синем без облачка небе — королевский дворец. Солнце ромбами падало на светло-серый Бюиссон, на снежные, накрахмаленные скатерти столов, играя на стекле и серебре приборов, веселя стоявшие перед каждым прибором букеты фиалок.

— Вы, вероятно, привыкли пить виски на ваших пароходах? — сказал Бич. — Не хотите?

Он был в хорошем настроении, должно быть, дела шли.

— Когда я был в дикой дивизии, на фронте, я приучил офицеров пить виски, а они меня — водку, — сказал Бич и рассмеялся.

Келлер понимал, что Бич не станет говорить о деле. Быть может, он потому и был в хорошем настроении, что рассчитывал за столом отдохнуть от дел.

Келлер лишь в общих чертах знал о подготовляющемся формировании армии, о районе действия которой еще не было решено, на Севере или на Северо-Западе. Но вождь уже был в пути. Его приезд устраивал Михаил. Бич давал деньги.

Он принадлежал к тем иностранцам, что всю свою карьеру строили на России, в данный момент — на ее воскресении. В начале революции он скупил все крупные газеты, ибо печать в его английском представлении имела огромную силу. Количество же коммерческих предприятий, перешедших в его руки в этот же период времени, не поддавалось учету. Женат он был на русской. Казачке.

— Ну что, он, должно быть, скоро уже будет здесь?

— Сегодня-завтра, — ответил Агафонов. Разговор был о Юдениче.

— Моряки, особые люди. Я