Секретный курьер - Александр Гефтер

Потом эксперты или судьи отошли, и швед и финн бросились друг на друга с этими ножами. Келлер помнил, что у шведа все время было ехидно-хитрое выражение лица, все равно, наносил ли он или сам получал удары. А у финна было серьезное лицо, лицо дровосека, старающегося свалить большое дерево. Серьезное и тревожное.

Потом в памяти образовалась лагуна. Келлер не мог никак припомнить, что сделалось с дравшимися на ножах. Началось общее сражение. Столы были опрокинуты, бутылки, кружки, бокалы разбиты.

У многих были порезаны руки. Но, когда сверкнули ножи и когда Деми вынул из заднего кармана револьвер, в это время откуда-то издалека, как будто из другого конца города, раздался вой сирены, свистки, рев рогов.

Теперь Келлер уже знал, что это означает: примерная тревога. Нападение красных.

Все сразу успокоилось. Недавние враги помогали друг другу подняться с пола, вытереть кровь, поправить одежду.

И через три минуты сани и автомобили разнесли в разные стороны заседавших в шумном собрании.

Келлер мчался в санях с Деми, погонявшим изо всех сил маленькую, но добрую лошадку. Морозный воздух быстро отрезвил его.

— Это у вас часто такие собрания бывают? — спросил его Келлер.

— Нет, — ответил тот, настегивая вожжами лошадку, — один-два раза в неделю.

— А Акси, он с вами?

— Нет, Акси со шведами, — ответил Деми.

ГЛАВА VII

Уже около месяца Агафонов и Келлер сидели в Гельсингфорсе, ожидая визы в Швецию. Нужно было ехать в Стокгольм, перед тем как отправиться на север. Келлер не был посвящен в переговоры по поводу дальнейшего и терпеливо ожидал. Мельком ему было сообщено о пребывании в Стокгольме некоего англичанина по имени Бич, от которого многое зависело в будущем. У него были огромные связи с правительством Англии и, казалось, неисчислимые средства.

Какая-то роль приуготовлялась и ему, Келлеру, при распределении работы в будущем, но какая именно — он не знал и не старался узнать.

В связи со своей бывшей работой в Кронштадте он мог предполагать, что будет впоследствии использован в качестве курьера. Точно, когда это будет, он не знал, во всяком случае, не раньше прибытия на север.

Итак, один или два месяца он мог отдохнуть, пока дело не устроится. Прежде всего нужно было встретить Бича. Бич был в Стокгольме.

В начале ноября Михаил выехал в Райайоки для встречи Ванды и прибыл с ней в Гельсингфорс на утро следующего дня.

Ванда привезла Келлеру маленькое письмецо от Ли. Письмецо это было простое, но бодрое: «Рада, что он благополучно перебрался через границу, сама здорова. Твоя Ли».

Вечером, по поводу прибытия Ванды, в верхнем отдельном кабинете «Сосиететс-Хузета» был интимный пир. Никого постороннего.

Кабинет в турецком стиле, ковры, оттоманки, низкие столики для кофе, медные блюда и кувшины.

Праздновалось обручение Михаила и Ванды.

Было много выпито. Через арку кабинета доносился «Печальный вальс» Сибеллиуса.

Келлер и Агафонов сидели рядом на оттоманке, плечо к плечу.

— Так что, моя дорогая, послезавтра едем. На рассвете. Визы не дождаться. Проедем и так. Нашли маленький пароходик, который переправит нас через Ботнический залив из Вазы в Умеа, в Швеции.

Келлер не выразил никакого удивления. Даже хорошо, пожалуй, что не дали визы, интереснее без нее.

— Значит, выпьем, — сказал он своему другу и налил в бокал пиперменту. — За то, что нам пошлет ее величество Судьба. — Он посмотрел на свет сквозь густую, маслянистую массу ликера. — Зеленый цвет — надежда. Посмотрим сквозь ее призму!

— И увидишь зеленого змия, — сказал Михаил. Ванда, имевшая несколько утомленный вид, сияла.

Она добилась своего и вошла в игру. Во время войны она была волонтером в каком-то кавалерийском полку. Авантюра ее привлекала, и условия предстоящей жизни были для нее необыкновенно интересны. Она была высока ростом, очень сильна, даже для мужчины, смела, великолепно ездила верхом.

«Ей бы со старшим братом, — думал Келлер, глядя на ее сверкающие, оживленные глаза, — а не с Михаилом. Не по дипломатической части!»

Через полчаса, когда Михаил окончательно захмелел, она подняла на руки своего ослабевшего жениха и отнесла в его комнату. Агафонов смотрел на эту сцену, и веселые иронические огоньки играли в его глазах.

Он молча продолжал пить. Музыка игравшего внизу оркестра воспринималась с особой, болезненной остротой.

— Ты читал «Искания рая»? — спросил вдруг Келлер, сам удивившись, что его язык еще свободно поворачивается. — Бодлера. Правда, там говорится не об алкоголе, а о гашише. Он описывает действие музыки на пораженный наркотиком мозг. Ты знаешь, что я думаю? Ведь, пожалуй, для того, чтобы понять музыку, надо быть пьяным. Если же ты не пьян, то на струнах инструментов повисает повседневщина — счет от портного, квартирная квитанция, приглашение на свадьбу и прочая дрянь. У нас должен быть поражен задерживающий центр, для того чтобы мы могли целиком воспринять музыку. И когда дойдешь до точки, смотри, как понятна структура музыкальной фразы, влияние предыдущей гармонии, обуславливающей ее форму… Впрочем, это чепуха… Итак, кондотьеры пьют!

— Кондотьеры пьют, — подтвердил Агафонов торжественно и осушил бокал пипермента.

— И потом вообще… — продолжал Келлер, — сквозь алкоголь просветляется будущее. Я не был на Крайнем Севере, но я себе представляю снега и льды за полярным кругом так ясно, что делается холодно.

— Тогда выпей, чтобы согреться.

— И выпью, разумеется, будь спокоен. Но я представляю себе и нечто другое, я представляю себе свой терновый венец.

— Брось, брось, — заорал Агафонов и вскочил с места, — без поэзии, без этих собачьих надрывов! Ты сам выбираешь себе работу. Если дрейфишь, тогда не берись. Опять хочешь о своей женщине говорить? Смотри на меня! На свете есть миллионы женщин, носящих имя Вера, и столько же мужчин, носящих мое имя. К черту! Еще бутылку шампанеи, и айда спать! Штука не в том, чтобы нализаться, а в том, чтобы до конца сохранить вкус напитка, гутировать его, получать наслаждение! Я тебя люблю, твое здоровье, от всей души! Что я тебе скажу: все думают, что у меня седые волосы так рано, потому что я много пережил. Ничего подобного! У меня нервы как у быка, И когда в прошлом году, в Астрахани, меня вели большевики на расстрел, у меня не прибавилось от этого ни одного лишнего волоска. А красиво ведь — седые волосы при молодом лице?

Через два дня на вазаской пристани в шесть часов утра появилась группа: двое очень высоких мужчин и такая же высокая женщина