Секретный курьер - Александр Гефтер

с которым мы отбивали вокзал. Мы их выстраивали партиями по сто человек у стены и приказывали повернуться спиной, чтобы им не было страшно. Двенадцать партий. Мы их поливали из пулеметов. Это очень быстро.

Тонишна перелистывала ноты, выбирая, что бы ей спеть еще.

— Ты бы лучше об этом не рассказывал, Деми, — сказала она ему серьезно. — Вы не представляете себе, Николай Иванович, что это был за ужас! А потом, что эти белые финны сделали с бедными русскими! Белыми, а не красными. Было вырезано две тысячи человек, из них половина — мальчики! Стыд, преступление! Перестань лучше вспоминать об этом, Деми!

— Это егеря сделали, — сконфузился Деми. — Они русофобы. «Шуцкор» не принимал участия.

— Ну, хорошо, брось говорить об этом! Николай Иванович, я спою вам еще Далилу: «Ах, нет сил снести разлуку». Перестань, наконец, противная собака!

Циля с лаем носилась за Шуркой.

Поезд, увозивший Тонишну в Петербург, отходил в полночь. Решено было провести вечер в кинематографе. Келлер сидел рядом с Тонишной. Его трогало ее стремление вернуться в консерваторию.

— Послушайте, милая моя, — сказал он ей, — неужели вы думаете, что можно будет сейчас работать в Петербурге? Потом — я не знаю… Через несколько лет, быть может, но в данный момент? Конечно, двери консерватории и университета будут открыты, но что будет твориться внутри? Ведь там, наверное, уже введено выборное начало. Дождетесь того, что директором у вас будет швейцар или рассыльный. Я знаю уже подобные примеры.

— Мне нужна Ирецкая, — ответила Тонишна с ударением на слове «Ирецкая».

— Ваша Ирецкая умрет с голоду или на Гороховой, потому что у нее при обыске найдут Высочайший подарок или портрет Великой княгини. И сами вы похудеете, потеряете цвет лица, который сводил с ума гардемарин. Да, чего вам ехать-то в Петербург, ведь гардемарин уже там нет! Как же вы будете жить без них?

— Перестаньте, — сказала Тонишна и ударила его по руке. — Читайте лучше, что написано на экране, и зарубите это себе на носу.

На экране были надписи на двух языках — финском и русском. В финской надписи было много букв «а», иногда по две подряд, и в ней Келлер ничего не понял. По-русски же стояло следующее: «Кто не дракун, тот не может завывать женщину».

Оба стали хохотать.

— Ну, это не для меня. У меня другой подход, — сказал Келлер. — Это скорее для моего друга Агафонова. Да, я еще хочу добавить вам одну вещь. Петербург живет сейчас по инерции, нельзя сразу остановить такую огромную машину, но движения вперед не будет. Много лет… Вы знаете, что у мертвого еще растут волосы, так дня два-три после смерти. Вот это — ваша консерватория. Теперь баста, будем смотреть на экран.

На деревянном перроне, скрипящем от двадцатиградусного мороза и покрытом снегом там, где он не был защищен навесом, собралась вся семья Милаши-ных и Келлер провожать Тонишну.

Подкатил узкий паровоз со снегоочистительной решеткой, тяжело давя на рельсы. Соскочили с поезда кондуктора и стали кричать: «Виипури». Тонишна стала прощаться. У Келлера была заготовлена записка для Ли. Но в последнюю минуту он ее скомкал и бросил под поезд.

«Выйдет повторение моего прощания! Ванда передаст, что я пробрался благополучно. Тем или иным путем, но я сам буду в Петербурге, выгорит или нет дело».

Тонишна подошла к нему проститься. В рамке чухонской меховой шапки ее розовое лицо казалось удивительно нежным и красивым.

— Прощайте, пессимист, — сказала она своим низким, почти мужским голосом. — Увидите, что я добьюсь своего и кончу консерваторию, хотя и не императорскую! Ну, давайте — по-русски!

И она приблизила пахнувшее морозом лицо и крепко поцеловала Келлера в губы.

— Спаси вас Бог, — прибавила она затем тихо, так, что он один мог ее слышать, и перекрестила его…

Поезд покатился по обледенелым рельсам с гулом бегущего по доске тяжелого кегельного шара. Скоро был виден только последний вагон с прицепленным к нему фонарем. Потом — красная точка, быстро уменьшавшаяся.

Тонишна возвращается в Петербург учиться пению. Что там с ней будет!

— Пойдем пунш пить, — предложил Деми. — Вы любите шведский пунш? Тут есть у меня такое место, всю ночь открыто. Я вас познакомлю с некоторыми из Шюц Кора.

В узкой улице, недалеко от того места, где она выходит на главную, Эспланадную, перед одним низким домом стояло много автомобилей и саней.

Из открывавшихся дверей повалили густые облака пара и послышалось громкое пение.

Это было длинное помещение с высокой стойкой, уставленной бутылками. На стене над стойкой висел портрет Маннергейма во весь рост. Фотография. По сторонам несколько олеографий, представляющих охоту на кабана, на медведя и какую-то сцену из «Калевалы».

Мебель была сборная, но хорошая. Были низкие кожаные клубные кресла, были старинные вольтеровские, бархатные и ковровые, были даже и железные садовые стулья. Несколько ковров разных рисунков и цветов покрывало пол.

Сидело, ходило и стояло человек тридцать. Было очень накурено, но дым не неприятен: курили главным образом хорошие сигары и трубки с ароматным английским табаком.

Общество было разбито на две группы, пивших за разными столами. Во главе одной был большой и толстый студент, выпивший, по-видимому, очень много, так как он был необыкновенно красен и возбужден. С ним сидели люди, тоже студенты, по-видимому. Все они пели шведские песни.

Песни эти, вероятно, были воинственного характера, потому что в припеве стучали по столу кулаками, как викинги мечами, и грозно оглядывались на другую группу, тоже певшую песни, но на финском языке, и еще более грозные, судя по выражениям лиц певцов.

Во главе финской группы сидел человек маленького роста, необыкновенно плотный, с такой могучей шеей, что голова его казалась уже, чем эта шея, но с худощавым, бледным лицом.

— Гип, гип, гип. Ура, ура, ура! — отрывисто, не так, как по-русски, закричали шведы.

— Ура, ура, ура! — поспешно, как будто с озлоблением ответили финны, стараясь их перекричать.

Деми подошел с Келлером к финскому столу и представил его.

Немедленно им предложено было по огромному боулю с пуншем. Пунш был очень крепок и вкусен. Так как пили здоровье Келлера, то ему в ответ пришлось выпить по очереди со всеми. Как он ни был крепок, но в голове шумело, как в паровом котле, и все, что было дальше, прошло для него как в смутном сне.

Так, он помнил, что между шведскими и финскими столами состоялось какое-то соглашение, после чего в помещении наступила относительная тишина.

На середину вышли шведский студент и председатель финского стола. Оба были обнажены до пояса. Какие-то