Секретный курьер - Александр Гефтер

их не понимаю. По-моему, это неестественно, чтобы человек чувствовал себя на море так же, как на суше. Я думаю, что после бури они рады оказаться на твердой земле. Мне как-то пришлось проболтаться две недели на пароходе, на котором испортилась машина. Это было ужасно, — сказал Бич и вздохнул. — У нас было мало «питейной» воды, но много виски, и мы были пьяны круглые сутки. Тогда на пароходах еще не было «Уайрлес», и еще немного, это было бы кладбище с мертвыми людьми. Не знаю, правильно ли это по-русски? С тех пор я не люблю моря. Представляю, какая это опасная вещь — война на море. Впрочем, есть люди, которые находят, что это поэтично. У вас хороший флот?

— Последнее время готовились прекрасные корабли.

— А Гребенюк еще состоит комиссаром на «Андрее»?

— Вам это известно?

— Да, я запомнил случайно несколько имен. Что, похоже на что, что Кронштадт перейдет к белым? Ведется ли работа в этом направлении? Если будет дано достаточно денег?

Бич предложил еще несколько вопросов в этом роде и затем, так же неожиданно, как заговорил об этом, перешел на другую тему.

Перед концом обеда Бич наклонился к Агафонову, и Келлер уловил конец фразы: «Он пошел бы?»

Ответа Агафонова он не расслышал.

— Ну, прощайте! Очень приятно было познакомиться. Может быть, еще встретимся.

Бич удалился, не взглянув даже на счет, который, он знал, будет передан в отельное бюро.

В мраморном, в четыре света, зале Гранд-отеля было не так много народа. Сидели на внутренних террасах кафе, в мягких и низких креслах, за столиками со стеклянными досками. В собственно ресторанном помещении, где бьет фонтан и стоят огромные пальмы, заканчивали запоздалый завтрак три-четыре стола да из отдельных кабинетов, выходивших в общий зал мраморными мавританскими балкончиками, неслись ускоренные, не по-русски короткие выкрики «ура, ура». Шведы справляли свадьбу.

Маленький струнный оркестр, специально для кафе, играл «Запрягу я тройку борзых». Дирижер вел оркестр под сурдинку, меняя темпы популярной песни, и выходило по-новому, хорошо и нежно.

К столику Агафонова и Келлера подошел среднего роста полный господин, лысый, с розовым молодым лицом и маленькой русой щеточкой усов. Пенсне без оправы на носу правильной формы. Господин был одет во все самое дорогое и блестящее и со вкусом. Видно было, что он издавна привык к хорошей одежде, к вылощенным лакеям дорогих ресторанов и к откровенным взглядам классных кокоток.

— Коля, — сказал Агафонов, — позволь тебе представить моего нового друга, Льва Осиповича Нейдинга, о котором я тебе говорил. Мой друг, Коля Келлер.

Нейдинг подал Келлеру маленькую женскую руку с полированными ногтями и крепко пожал.

— Трэ кафе вар шо гуд, — заказал Агафонов высокому блондину-лакею.

— Господа, — вмешался Нейдинг, — молодые люди, офицеры, а вы, как я знаю, моряк, — обратился он к Келлеру, — и вдруг кофе! Сода-виски! — крикнул он лакею.

— Вот, Коля, рекомендую тебе Льва Осиповича — штатский человек, а душа гусарская. Орел!

Лев Осипович поднял в знак отрицания обе руки. В правой была большая сигара, «Корона Коронас», струившая нежный аромат.

— Вы курите? — спохватился он и предложил Келлеру и Агафонову длинный и узкий портсигар с отделениями для сигар. Оба взяли.

— В «Корона Коронас» не надо надрезать кончика, достаточно надавить, чтобы образовалась трещинка.

Лакей принес виски. Келлер, откинувшись на спинку кресла, поднял узкий стакан и посмотрел на желтоватые пузырьки, быстро поднимавшиеся на поверхность.

Сильно пахнуло дорогими духами, мехом и женским телом. Мимо проходили три дамы и, смеясь чему-то, выбирали свободный столик. По предыдущим посещениям ресторана Келлер уже знал их. Это были дорогие содержанки. Высокая, полноватая Габи, бежавшая недавно из России, маленькая, грациозная Вера Тальни-кова и блондинка Босницкая. Келлер уже знал, что Габи пристроилась к банкиру Вейнштейну, о котором рассказывали изумительные вещи как об очень ловком человеке и финансовом гении. С восторгом передавали, как он сидел в тюрьме, как создавал банки и банкротился, все больше богатея, как он лишен был чувства собственного достоинства и как, при всем том, был добр и приходил другим на помощь. Говорили об этом и охотно знакомились с Вейнштейном, интересуясь им, не считаясь с его недочетами, а некоторые — надеясь на его помощь…

Теперь этот человек, маленький, толстый, сидел за несколько столиков от них, с тоже маленькой и толстой дамой и о чем-то тихо разговаривал.

Келлер с удивлением узнал в ней представительницу одного из богатых исторических русских родов.

— Скажи, Борис, Вейнштейн сидит с… Агафонов не дал ему докончить.

— Ну что ж тут особенного? Он ей достанет денег, сколько ей нужно, и устроит ее дела. А ты все удивляешься? Брось, Коля, свою сентиментальность!

Нейдинг тихонько улыбался.

Дамы сели за соседний столик. Тальникова устроила себе место так, чтобы сидеть против Нейдинга. Усевшись поудобнее, она скрестила свои маленькие, изящные ножки в темных шелковых чулках, отбросила на спинку кресла воротник манто и, тихонько постукивая тонким золотым портсигаром по колену, чуть-чуть улыбаясь, смотрела на Нейдинга. На ее матовом лице у правого глаза темнела искусно подведенная родинка. Большие, темные, лучистые глаза ее смотрели не мигая, грозно-бесстыдно, как показалось Келлеру. Маленький, красивый, как у рафаэлевского ангела рот чуть-чуть дрожал от сдерживаемой улыбки.

Нейдинг смотрел на нее также, серьезно, как будто что-то обдумывая.

«Вероятно, у него такое выражение лица, когда ему предлагают большой пакет акций», — подумал Келлер.

Но он был не прав. Нейдинг был мужчиной, и ему не могло не нравиться это молодое, породистое и чувственное существо. Он, вероятно, не думал в этот момент и о цене…

Уже четвертый раз приносил блондин-лакей виски.

В груди начинало жечь, мысли летали свободные и легкие, не связанные друг с другом, и казалось, что Вера Тальникова была знакома и даже дружна с ними уже давно.

Она курила папироску, медленно выпуская колечки дыма из своего маленького рта с чуть подведенными губами. Оркестр играл теперь как будто дальше, чем раньше, и крошка-горбун, первая скрипка, как говорили — любовник Габи, сходившей с ума от его музыки, с суровым лицом водил по струнам смычком.

— Что, нравится? — спросил Агафонов, подняв по-мефистофелевски бровь, — не для тебя, брат, кусочек! Это для него! — добавил он, смеясь, и ударил по плечу Льва Осиповича. — Сила у него! Да, деньги — сила! А Босницкая, — обратился он к Нейдингу, — все с этим автомобильным гонщиком? Он у нее последнее вытянет.

Видно было, что оба не одобряют Босницкую.

Опять принесли виски. Звуков оркестра почти не было слышно, так шумело в ушах Келлера. Но зато

Тальникова казалась бесконечно близкой, будто