Капан - Сероб Хачатрян

могла оценить только она сама. Сати-тати, говорит Геворг-хопарь, прислушивалась к своей памяти – ей было интересно узнать то, что она и так когда-то знала. В ее голове, как в истории с чайным сервизом, собиралась классификация ощущений и происшествий, при этом важен был именно факт вспоминания, а эмоции по их поводу подсказывал Гарегин-папи. Вторая мировая была запечатлена как война, но в памяти бабушки на ней никто не умер, никому не был нанесен даже моральный ущерб; это был разбор отношений между странами, кто-то кого-то любил, кто-то с кем-то дружил. Следуя совету Ильи Айпетича, дед признался Сати-тати, что врет, но ей же лучше запоминать все так, как он рассказывает, потому что, как решил приглашенный хирург, бабушке нужно пожить с этими мыслями, переработать информацию, которая, возможно, подтолкнет ее к вопросам, а это верный признак того, что она готова к ответам, потому что сама же их знает, но забыла.

Гарегин-папи врал об их первом свидании (которое в его первоначальной версии было обставлено цветами, музыкой и легкостью), о своих ухаживаниях (прогулки в парке и кино), о том, как они поженились (миллион гостей, стол до границы с Азербайджаном и первый секс во время первой брачной ночи), – и все это было ложью, которую бабушка принимала. Она не верила его словам, но уверовала в него: что бы дед ни делал, все он делает правильно. Через несколько дней Гарегин-папи признался, что, да, подвенечного платья у нее не было, и тут у Сати-тати возникали вопросы, и дед сам себя разоблачал, в чем не было разочарования, потому что бабушка заново узнавала все то, что ей когда-то принадлежало и что теперь она медленно себе возвращала, и заново влюблялась в это.

С историей о брате Гарегина-папи Григории, который в памяти бабушки всплыл как Гриша-маз («волос» по-армянски; Сати-тати вспомнила случай, как тот выдрал клок волос с дедушкиной головы, когда приходил поздравить с рождением Геворга-хопара), бабушка проявила инициативу. В начальной версии, по рассказам деда, братья были лучшими друзьями на свете, потом они вроде не поделили игрушечный пистолет, потом они подрались из-за того, что один из них наступил на муравья, потом уже была драка из-за того, что один не заступился за другого в драке, – и это вранье подвело бабушку к правде о том, что Гарегин-папи ненавидит Григория. И вот когда дед заливал все это, бабушка встала и ушла в поле, где в это время работала прабабушка Арекназан, вернулась через час с огромным мешком картофеля и сказала, что он, выращенный на армянской земле, может стать отличным шагом к примирению.

У деда тогда как раз вовсю шла работа над запуском киновагона из Капана в Баку – планировалось показывать кино в здании вокзала по прибытии. Поезд должен был тронуться в путь девятого мая 1957 года, но уже шестого мая Гарегин-папи и Сати-тати прокатились на нем с мешком картошки до столицы Азербайджана и обратно. Домой к Григорию в Баку они заходить не стали – дед оставил мешок у соседей с просьбой передать его брату с приветом из Армении. Сати-тати вспоминала потом, что это не было, конечно, шагом к примирению, но ей было приятно, что впервые в жизни Гарегин-папи ее послушался. А девятого мая дед наконец-то запустил в праздничной атмосфере свой киновагон с афишами, который на бакинском вокзале показал кино на армянском языке, а по возвращении в Капан – на азербайджанском. Вечером того же дня, вернувшись в Тжырани-хут, Гарегин-папи столкнулся с неприятными и незваными гостями.

В конюшню приехали все его враги – подвыпившие Гриша-водитель, муж Назик и председатель спорта Артур, притащившие с собой похищенную из капанской квартиры и связанную по рукам и ногам Микаэлу. Дед застал их за тем, как они рассказывали Сати-тати о том, что дед ей изменяет с этой итальянской грымзой. Бабушка сидела в слезах, а Илья Айпетич, Арекназан, Назик и дети были заперты в загоне для ослов. К тому моменту, как оказалось, сестра деда успела сообщить первому мужу, что тот ублюдок, на что тот сказал, что все это – результат проигрыша в секу, и предъявил игровую карту, на которой Гриша-водитель подписался, что расскажет Сати-тати всю правду о нашем семействе.

Гарегин-папи растолкал всех, увел плачущую бабушку в конюшню, а сам вернулся разобраться с обидчиками. Тут Артур по старой привычке сказал, что на самом деле пришел выколоть деду глаз. Гарегин-папи сказал, что на шпагах биться с ним не собирается, а на пистолетах не уверен, что не пристрелит его. Но у Артура уже была идея, как выколоть глаз деду.

Райком дал распоряжение отделу спорта устроить вечером девятого мая праздничный салют. Артур решил, что устроит этот фейерверк не в центре города, а у подножия горы Хуступ, с места, где находился Тжырани-хут (председатель спорта убедил главу райкома, что с высоты световое представление будет выглядеть ярче), – и предъявил несколько дюжин пушек, установленных на небольшом пригорке, откуда должен быть дан салют. И предложил Гарегину-папи: они укрывают деда брезентом, но кладут на веки куски слюды, чтобы те могли загореться и прожечь ему глаза. В таком виде дед ложится в кругу пушек, и когда будут залпы, то дед должен лежать неподвижно – тогда, возможно, один из осколков фейерверка, подлетевших вверх, опустится аккурат на глаз деда, сожжет слюду, а с ней и глаз. Аргумент Артура был убедителен: только случай решит, будет Гарегин-папи лишен глаза или нет – осколков много, все они в разной степени раскаленные, а приземляться будут как им заблагорассудится. Специально было оговорено, что если один глаз будет поврежден, то дед имеет право прикрыться полностью брезентом, – в этом Артур полагается на честное слово.

Салют продолжался около минуты, и после него муж Назик и Гриша-водитель вытащили деда из облака тумана – с двумя глазами. Грустный Артур, уже уходя, сказал, что будет и дальше следить за ним, и если еще раз выдастся возможность того задеть или выколоть глаз, то он ею обязательно воспользуется. А сев на осла, добавил, что у него родился на днях сын, которого он назовет Григорием – дважды презренным для Гарегина-папи именем. Дед только успел его попросить не распространяться в городе об их местонахождении.

Когда гости разъехались, дед выпустил остальных жителей из конюшни, после чего отвез Микаэлу обратно в город. По дороге в Капан итальянская актриса решила, что нельзя ей надеяться на свое счастье: находясь взаперти вместе со всеми, она наконец-то собственными глазами увидела семью деда – его жену, детей, родную маму – и поняла, что должна уехать из Капана, потому что так больше нельзя. На следующий день она отбыла в