Капан - Сероб Хачатрян

Ереван, оставив деду на прощание аудиопленку со скаутским списком. Как вспоминает Геворг-хопарь, это был набор всего, за что скауты получают значки и благодаря чему становятся мужчинами. Микаэла записала это послание с тем умыслом, что уезжает из Капана беременная от моего деда и собирается будущего ребенка воспитывать по этому списку. И если дед хочет сохранить с ней невидимую связь, то тоже может воспитывать своих детей по этой инструкции, и тогда, наверное, сбудется их мечта о совместных детях – хотя бы так: воспитание не чувств, но навыков.

Глава 12

А тебе череп не жмет?

Проводив Микаэлу, Гарегин-папи вернулся в Тжырани-хут, где его ждала Сати-тати с вопросом: «Что это было за иностранное чучело?» Здесь-то и возник ответ деда, что это его соавторша, с которой он писал сценарий по «Воспитанию чувств». Ответ этот был, как и всё, что говорил дед, враньем, но бабушка впоследствии так и не осмелилась узнать правду. А вскоре Гарегин-папи слег с воспалением легких – сказалось отсутствие лечения, а также то, что дед, конечно, не потерял глаз под фейерверком, но надышался вредными газами. Несколько дней Илья Айпетич лечил деда в конюшне, но скоро стало понятно, что его нужно срочно положить в больницу и подключить к аппарату вентиляции легких. Гарегин-папи препирался, но, закашляв кровью, сам попросился.

По договоренности с мужем Сати-тати осталась с детьми в Тжырани-хуте, где Геворг-хопарь построил наконец-то свое первое, можно сказать, архитектурное сооружение. Над вырытой Саркисом под туалет ямой, где все с большим трудом реализовывали подобающие месту нужды, дядя с помощью Арекназан воздвиг маленькую будку. Решив, что туалет обязательно должен быть каменным, Геворг-хопарь забрал у брата мула по имени Мамука и потихоньку с гор подтаскивал глыбы. Если верить дядиным россказням, то Горгом-папа вообще не слезал с Бачуки, на котором скакал по горам.

Прошел месяц, и Геворг-хопарь пригласил всех жителей конюшни на торжественное открытие отхожего места, накрыв постройку легким ковром (который впоследствии должен был служить входной дверью). Геворг-хопарь дернул за ковер, и все увидели внутри Мамуку, на которого были вздеты очки Ильи Айпетича, а под копытами валялся кусок газеты. Сати-тати, и так огорченная тем, что двое ее сыновей развлекаются отдельно друг от друга, слезами обливалась одновременно от радости и досады, что Гарегин-папи в больнице и не может увидеть, какую красивую будку построили ее пятилетний сын и восьмидесятилетняя свекровь. И в это же время Горгом-папа дал Бачуке такого пинка под зад, что тот побежал в узкую кабинку к Мамуке: мулы потолкались и повалили на себя каменные стены, которые, в свою очередь, разломали деревянный настил – и так оба оказались в яме и полностью в дерьме. Не успели все удивиться такой картине, как Горгом-папа с криком «Бачукас!» прыгнул за ними.

Недолго думая, Сати-тати прыгнула за ним; стоя по горло в дерьме, вытащила со дна сына и, пока разъяренные мулы бились об ее ноги и пытались вскарабкаться наверх, передала его в руки Назик, после чего с помощью Арекназан вылезла сама. И тогда все увидели, что в дерьме копошится лишь один из мулов, а второму, Мамуке, при камнепаде пробило голову насмерть. Женщины взялись вытаскивать Бачуку, но того невозможно было прихватить ни веревками за ноги, ни за шкирку: уж очень скользким он был. Побултыхавшись несколько минут, он чуть-чуть успокоился, и его вытащили на сушу. Несколько минут Бачуку рвало, а потом он задохнулся в экскрементах. Стоящий рядом Горгом-папа тоже блевал, но еще и плакал, что умер его любимый мул. Сати-тати делала моему отцу промывание желудка, а он продолжал ныть. И только ближе к вечеру все отмылись, засыпали землей дырку с мулами и пришли в себя. По совету прабабушки Сати-тати наказала сыновей: им было поручено сначала вырыть новую яму под туалет, а потом выстроить стены вокруг. Выздоровевший и приехавший через неделю Гарегин-папи приятно удивился, что сыновья работают вместе, и порадовался, что матери удалось их сплотить.

У деда были тревожные новости из города: во-первых, капанский главврач, не будучи дурачком, достучался-таки до Ильи Айпетича с требованием, чтобы Сати-тати как можно скорее вышла уже на работу; во-вторых, деда вызвал на серьезный разговор председатель райкома. Хорошие новости тоже были, но они касались Ильи Айпетича: во-первых, он переходил на работу в хирургическое отделение капанской больницы (а это значило, что он остается с Назик), а во-вторых, Назик от него беременна.

Все согласились, что нужно решать проблемы по мере поступления, поэтому в первую очередь взялись за подготовку Сати-тати к возвращению на работу. Гарегин-папи еще больше проникся к Илье Айпетичу уважением: тот даже не возникал, а ведь мог бы сказать, что у него романтический период в жизни, после чего уйти валяться на травке с новой возлюбленной и смотреть на самый потрясающий в мире закат за Хуступом. А проблема с Сати-тати была действительно огромной, и в первую очередь потому, что она медленно запоминала информацию. Она была усердной, ей самой не терпелось быстрее стать нормальным человеком, но, например, Гарегин-папи долго с ней разговаривать не мог: бесился из-за необходимости изо дня в день повторять одно и то же. Еще больше его раздражало, что Сати-тати часто реагировала на что-то, сказанное уже десятки раз, с таким наивным удивлением, как будто слышала это впервые.

Понимая, что Сати-тати каждый день будет сталкиваться со срочными и сложными случаями оказания помощи, Илья Айпетич дал несколько простых советов, как вести себя, – будто все и так понятно, когда ничего вообще непонятно: если пациент в коридоре – втащить его в палату; если пациенту стало плохо в палате – позвать врача; если врач попросил сделать что-то, что не до конца понятно, – запомнить в точности фразу врача, выйти в приемную и как бы между прочим устало сказать другой медсестре то же самое, но с претензией. Через месяц сам Илья Айпетич должен был приступить к работе в этом отделении, поэтому нужно было чуть-чуть продержаться, а там уже московский хирург обещал всячески помогать.

В день, когда бабушка впервые пришла в больницу, она тут же направилась в кабинет к главврачу и пожаловалась ему, что вымоталась в Москве и хотела бы временно перейти на работу в приемное отделение, где не нужно много бегать и суетиться. Главврач сделал понимающее лицо (Илья Айпетич ему некогда намекнул на сверхсекретную работу Сати-тати в столице) и выпустил приказ о соответствующем переводе. Идея с приемным отделением тоже принадлежала Илье Айпетичу, который рассудил, что с самими врачами у бабушки вряд ли будет возможность задавать вопросы, а туда чаще