Капан - Сероб Хачатрян

В середине марта с утра перед Домом культуры собралась огромная толпа – был парад, какие-то увеселения и базар, на вечер запланирован салют, но перед этим в «Сюнике» должны были показать «Ричарда III». И каково же было удивление Гарегина-папи, когда он, пробравшись со служебного помещения на сцену, чтобы прочитать вступительную речь, обнаружил, что в полупустом зале в первом ряду сидит пьяный Артур с сигаретой во рту. Оказалось, что тот выкупил у населения втридорога сколько смог билетов (тогда один взрослый билет стоил два рубля (то есть двадцать копеек после деноминации 1961 года), и позже сестра Сати-тати Аршалуйс призналась, что выделенные дедом билеты у нее лично выкупили из отдела спорта якобы для спортсменов-инвалидов, отдав 30 рублей за каждый.

Артур пошутил, что те, кого дед посадил за игру в секу, не пришли, так что тот может начать свою речь. Гарегина-папи распирало от обиды и злости, поэтому он только произнес название фильма и уступил слово ереванскому профессору. Как рассказывает Геворг-хопарь, последнее, что они видели, уходя со своих мест, – это как после речи ереванского профессора включился проектор и на экране появились титры; и удивительно то, что и здесь Артур постарался, потому что левая часть проекции была прикрыта, а на экране показывалась только правая половина картинки. Тем самым Артур хотел показать, что сделал чужой праздник абсолютно своим – даже фильм показывается для одного его правого глаза.

Через несколько недель Саркис, занимавший тогда пост председателя райкома, вызвал к себе Гарегина-папи (мужа сестры) и Артура (ближайшего друга). Дав понять, что его не волнуют их личные разборки, он сказал, что одна из главных задач семилетки – повышение уровня жизни населения, а это значит, что культура и спорт должны не только цвести в пределах города, но и распространяться вовне. Дальше Саркис много говорил о том, что в эту семилетку перед страной поставлено множество других задач (подъем экономики, развитие производственных сил, тыры-пыры). Закончил он тем, что денег на строительство новых спортивных или культурных объектов не выделено, поэтому по приказу из Еревана решено взять на хозрасчет церкви, стоящие почти в каждой из тридцати двух окрестных деревень. Артуру предложили открыть там секции по фехтованию, боксу и другим единоборствам, а Гарегину-папи нужно было организовать местные театры и переоборудовать помещения под спектакли и показы фильмов.

Оба, Артур и Гарегин-папи, сидели пораженные, и гробовое молчание прервал Саркис, добавив: «Разумеется, кресты нужно сбить». На это дед, выждав паузу, ответил: «Согласен», и пораженным остался теперь уже один Артур, который в истерике орал про то, что они, наверное, над ним издеваются, зачем трогать и так еле функционирующие церкви, которые никому не мешают, но хотя бы служат напоминанием о чем-то святом, что в каждом из нас еще есть, что мы все армяне, христианство приняли еще в 301 году и служим примером милосердия, что пятилетки-семилетки это замечательно, но совесть же надо иметь. Саркис выслушал его до конца, а потом сказал: «Хорошо, пусть в деревнях народ только культурно развивается, спортивно мы их и так нагоним – на посевных» – и громко засмеялся. Тогда Артур вскочил с места, заявил, что у него нет больше друга Саркиса, а злость на Гарегина-папи с этих пор только удвоилась. Добавив, что и второго сына, который недавно родился, назовет Григорием, Артур вышел, хлопнув дверью.

Оставшись наедине с Саркисом, дед сказал, что переоборудование церквей должно стать последним делом, которое он выполнит на посту начальника отдела культуры. Его требование: снять его с занимаемой должности и назначить директором только что построенного кинотеатра «Сюник», где спокойнее, понятнее и не нужно принимать идиотских решений наподобие того, какое он только что принял. Кроме того, за ним сохраняется функционирование киновагона, а также кинозала в шикагохском доме. Гарегин-папи наконец-то нашел способ получить относительную независимость от советского государства; оказав позорную услугу, дед в дальнейшем не должен будет отчитываться в вышестоящих органах. «И еще, – сказал Гарегин-папи, – мне нужен отпуск за границей. – И, выждав, добил: – На запад Германии, ты можешь». Саркис кивнул, дед вышел.

Вышел, сел за руль «Виллиса» – и с того дня снес кресты примерно с двадцати церквей в окрестных селах и вычистил их, не оставив внутри ничего святого. На крест накидывали канатное лассо и дергали вниз – так сделали первый раз в Зейва, и там он сломался при падении, поэтому в остальных деревнях кресты срезали и складывали в сараях. Гарегин-папи не тронул только церкви в родном Шикагохе (к тому же там кинотеатр был уже в нашем родовом доме) и Ваганаванке – там был знакомый Гарегину-папи священник, который крестил его детей, поэтому просто не поднялась рука. Этот же священник уговорил деда затеять установку хачкара в тех деревнях, где церкви будут превращены в кинотеатры.

Вскоре приехали кинопроекторы и мебель для установки в церквях, но все тридцать человек, которые были в прямом подчинении у деда, заявили, что не будут в этом участвовать. Дома Гарегин-папи подвел онтологическую базу, почему превратит церкви в кинотеатры. Он устал играть в несчастного князя – ему страшно за детей, поэтому он пошел на эту сделку, последствия которой самые благоприятные: заграницу нужно построить внутри страны – максимально отгородиться от всего, что требуют коммунистические постулаты, и исполнять их, но если только они помогают в решении личных задач. Тогда Сати-тати втайне от деда написала его брату Григорию в Баку, где тот работал киномонтажером, и через несколько недель из киновагона на перрон капанского вокзала вышел целый отряд студентов факультета кинематографии Бакинского университета, которые направились в кабинет к Гарегину-папи и заявили, что готовы помочь с превращением церквей в кинотеатры. Ради решения личной проблемы брата Григорий наплевал на собственные принципы – это был шаг к примирению, но дед не ответил. Сначала по всему округу распространилась ненависть к Гарегину-папи, но позднее, когда он при въезде в каждое село установил хачкары, многие прониклись уважением. Говорили, что церкви и так простаивали, там было запрещено проводить обряды, теперь хоть можно к культуре примкнуть. А хачкары никто запретить не мог: они стоят на открытом воздухе и никому не мешают, хочешь – помолись, не хочешь – как хочешь.

Правда, в середине мая 1959 года на Гарегина-папи совершили покушение в подъезде нашего дома. Дед понял, что это дело рук Артура, потому что один из нападавших пытался, пока другой заламывал ему руки, воткнуть крест, заточенный под нож, в дедовский глаз. Дед шел с Ильей Айпетичем, и повезло, что налетчики оказались туповатыми, а московский хирург – крепышом. Он врезал тому, кто орудовал крестом, а Гарегин-папи освободился