Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Множество отдельных сознаний… каждой вещи у фламандских примитивов, вот в чем на самом деле и сила, и изъян их картин, сказал Отто, — можно сказать, добавил он.

— В каком смысле?

— Ну, можно сказать, что тщательность, с которой они чувствовали себя обязанными воссоздавать атмосферу, и… эти художники, которые не щедры на намеки, но громоздят совершенство слой за слоем, и детализация, это все… это становится и силой, и изъяном…

— Где ты этого набрался? спросил его Макс; и, не получив немедленного ответа, поднял взгляд. Отто тут же опустил глаза, но его выражение не изменилось: оно зафиксировалось, как и глухой одержимый тон в голосе, захвативший его, когда Отто перебил. — Как писатель, который не может не уделять столько же внимания мгновению, сколько часу… продолжил он, теперь чуть торопливее, а его голос, как и нервозность, нараставшая с легкими уколами в лицо, напрягало автоматическое усилие воспоминания, чьей полноты он не осмыслял, а только повторял ее порывы. — Совершенство… Потом он замолк, уставившись на землю прямо перед собой.

— Чувствуется иллюзия усиленного зрения, когда на них смотришь, даже в репродукции. Они почти совершенны, прокомментировал Макс, пролистнув страницы. Бросил взгляд на отвернувшийся профиль Отто, обернулся к Стэнли. — Не правда ли, Стэнли?

— Да, но, начал сбивчиво тот, — эти люди, эти художники, которые творили прямо из себя, и вся эта, вся эта гармония со всем вокруг них, со всеми вещами, всеми духовными вещами вокруг них, что их поддерживали, что будут, знали они, и завтра, и, в Гильдии, почему в Гильдии было важнее мнение коллеги-художника, а не конкуренция перед народом, который не понимал ничего, кроме цены. Гильдия занималась даже их похоронами, добавил он жалобно.

Макс рассмеялся, со своей краткой дружелюбной насмешкой. — Тебя я похороню за свой счет, Стэнли. Теперь иди домой и сочиняй что хочешь.

— Но это не сочинение, не придумывание музыки, это как… припоминание, и как, ну ван Гог говорит о живописи, когда он берет за тему рисунок Делакруа и импровизирует цвет, не как если бы делал это сам, говорит он, а стараясь припоминать их картины, «неясную гармонию их красок», и это припоминание и есть он сам, его интерпретация{293}.

Они вместе остановились на очередном тротуаре. Магазинный динамик изливал на них праздный тенор, напрягающийся в, — Я мечтаю о белом Рождестве{294}… с пресной скорбной надеждой. И Стэнли, сбегая, бросая своих спутников на поживу этому траурному нападению, сошел с тротуара, словно призван Керубини: трубы и грохот ударных: зазвучал рожок — и он отскочил от огромного и бесшумного автомобиля под управлением хрупкой дамы, повисшей за рулем, как какой-то вычурный готический ажур, с едва торчащим над ним подбородком, заложившей вираж с Вашингтон-сквер.

Макс поднял с улицы немую клавиатуру и принес ему на противоположный тротуар, где он стоял ri трепетал. — Что случилось? спросил он. — Та трогательная рождественская музыка?

— Ну это не… они не имеют права на… пытался заговорить Стэнли, сбившись с дыхания, принимая картонную клавиатуру, словно тонкий инструмент.

— А ты чего хотел на Шестом авеню, «Мессию»?

— У них нет права… обесценивать…

— Попроси их поставить «Да, у нас нет бананов»{295}, сказал Макс с улыбкой. — Это из «Мессии», больше в их духе.

— Что ты имеешь в виду? Стэнли пытался оттереть следы шин с ряда белых клавиш.

— Я имею в виду, что «Да, у нас нет бананов» украдена прямиком из гснделевского «Мессии». Брось, сказал Макс, взяв его под руку и поискав глазами Отто. — Да что с вами обоими сегодня такое?

— Не надо… говорить мне такое, сказал Стэнли, отстраняясь.

Человек, стоящий спиной к витрине, сказал, — Снега не будет, слишком тепло для снега. И Отто, глядя туда же, куда и он, на северное небо над зданиями, осознал, что дрожит не от холода, а просто дрожит. И услышал Макса.

— Ты хочешь, чтобы все были как ты, вот в чем твоя беда Стэнли.

— Я хочу, чтобы все были такими, каким хочу быть я, ответил он.

Отто встретил взгляд Стэнли. И хотя небо было тусклым и вокруг не попадалось такого цвета, его глаза показались зелеными, сияющими, горящими в то затянувшееся мгновение, когда Отто стоял оцепеневший и как будто неспособный преодолеть бордюр между ними. Но это было лишь мгновение, промелькнувшая тень, и ворвавшийся голос Макса поднял к ним Отто.

— Можно сказать, написавший «Да, у нас нет бананов» искал припоминание? слабую гармонию звуков?., начал Макс добродушно. Потом, глядя на Отто, сказал, — Что случилось, ты как будто весь расклеился.

— Не знаю, но… да, расклеился, сказал Отто, поднимаясь на тротуар, говоря неровно, когда пошел бок о бок с ними. — Как… знаете, как я себя чувствую? Как когда делают глиняную копию оригинальной статуи, и потом берут эту копию и срезают за головой тонкой проволокой, и за руками с ногами, отделяют срез и делают копии заново.

— Зачем? Где ты это слышал?

— Чтобы продавать единой серией, серией оригинала, серией, которой никогда не существовало, я… я читал об этом в книге своего друга, давнего друга, он… слушайте… Отто нашаривал слова.

Макс встрял в разговор, словно его подтолкнуло сбивчивое замешательство Отто, — Я так и знал, что хотел тебе что-то сказать. Тот рассказ, который ты послал Эдне, в журнал издателя, у которого она работает, они еще выпускают мою книгу, ты знаешь.

— Что с рассказом, я же его послал за кого-то, кого встретил у тебя на вечеринке.

— А она думает, что его написал ты, ответил Макс. — Что его написал ты и послал под чужим именем.

— Что я его написал? Но зачем мне его писать? Я его даже не читал, я… зачем мне так делать.

— Наверное, думает, ты решил подстраховаться.

— Но она… но черт возьми… Отто выставил свою перевязь.

— Она говорит, ты был умным во времена колледжа, когда писал, но как-то поблек, благодушно продолжил Макс. — Она говорит, ты был умным потому, что не умел быть честным.

— Ну единственная причина, почему она честная, она чудовищно тупая, чтобы быть умной, в смысле будь она честной, но она… какого дьявола она обо мне такое рассказывает? ни с того ни с сего?

— Ни с того ни с сего? переспросил Макс и положил руку Отто на плечо. — Никто не презирает тебя больше, чем тот, кто тебя любил.

Отто извернулся от него, но шатко, словно желая сохранить руку на плече, но при этом отвернуться и спрятать дрожащую губу. —